— Ничуточки, — отвечала Диана, поднимая штору.
— Чудесный вечер, и не будет никакой росы.
Смотри, какая луна.
— Я так рада, что мое окно выходит на восток, прямо на рассвет, — сказала Аня, подходя к Диане.
— Чудесно, что каждое утро можно видеть, как солнце появляется из-за тех длинных холмов и сияет, разгораясь, через острые вершины елей.
И каждое утро солнце бывает какое-то новое, и я чувствую, словно душа моя купается в этом разливе первого утреннего солнца.
Ах, Диана, я так люблю эту комнатку!
Даже не знаю, как я смогу обойтись без нее, когда со следующего месяца перееду жить в город.
— Не говори сегодня об отъезде, — взмолилась Диана.
— Не хочу об этом думать! Я чувствую себя от этого такой несчастной, а сегодня мне хочется хорошо провести вечер.
Что ты будешь декламировать?
Ты очень волнуешься?
— Ничуть.
Я так часто выступала перед публикой, что уже не испытываю никакого беспокойства.
Я решила прочесть
"Обет девушки".
Это такое трогательное стихотворение.
Лаура Спенсер собирается читать что-то смешное, но я предпочитаю заставлять людей плакать, а не смеяться.
— А что ты прочтешь на бис?
— Они и не подумают вызывать меня на бис, — усмехнулась Аня, которая в глубине души лелеяла надежду, что ее все-таки вызовут, и уже видела в мечтах, как она рассказывает об этом Мэтью на следующее утро за завтраком.
— Ах, вот уже Билли и Джейн едут… Я слышу стук колес.
Пойдем!
Билли Эндрюс настаивал, чтобы Аня непременно села рядом с ним на переднем сиденье, поэтому она с неохотой, но уступила его просьбе.
Она гораздо охотнее села бы сзади вместе с девочками, где могла бы смеяться и болтать сколько душе угодно.
С Билли же не могло быть и речи о том, чтобы смеяться или болтать.
Это был рослый, полный, крепкий двадцатилетний парень с круглым невыразительным лицом и в высшей степени досадным отсутствием дара поддерживать беседу.
Но он безмерно восхищался Аней, и его распирало от гордости при мысли о перспективе подкатить к гостинице, имея рядом с собой эту прелестную, стройную и прямую фигурку.
Аня, повернувшись боком, ухитрялась болтать с девочками, а порой из вежливости обращалась и к Билли, который усмехался или похохатывал, но ни разу не сумел вовремя придумать, что сказать в ответ. Но вопреки всему, Аня сумела получить удовольствие от поездки.
Это был вечер, предназначенный для удовольствий.
На дороге было полно экипажей, направлявшихся к гостинице, и повсюду раздавался и эхом повторялся серебристый, ясный смех.
Когда они подъехали к гостинице, все здание сверкало огнями.
Их встретили дамы из комитета по организации концерта, одна из которых забрала Аню в исполнительскую уборную, где было полно членов шарлоттаунского симфонического клуба; и среди них Аня вдруг почувствовала себя неуверенной, испуганной и провинциальной.
Платье ее, которое в комнатке в мезонине казалось таким красивым и элегантным, теперь выглядело простеньким и заурядным — слишком простым и заурядным, думала она — среди всех этих шелков и кружев, которые блестели и шелестели вокруг нее.
Что была ее нитка жемчуга в сравнении с бриллиантами красивой величавой дамы, стоявшей рядом с ней?
И какой убогой должна была выглядеть ее единственная крошечная розочка рядом со всеми этими великолепными оранжерейными цветами, украшавшими платья других дам!
Аня сняла шляпу и жакет и, чувствуя себя несчастной, отступила в уголок.
Как ей хотелось оказаться снова в белой комнатке Зеленых Мезонинов!
Еще хуже пришлось ей на эстраде большого концертного зала гостиницы, где она оказалась вслед за этим.
Электрические лампы слепили глаза, запах духов и шум зала одурманивали.
Ей гораздо больше хотелось сидеть среди публики рядом с Дианой и Джейн, которые, похоже, чудесно проводили время.
Она оказалась стиснутой между полной дамой в розовых шелках и высокой девицей в белом кружевном платье и с презрительной миной на лице.
Полная дама время от времени поворачивала голову и разглядывала Аню в лорнет, так что та, задетая за живое этим критическим исследованием, каждый раз чуть не вскрикивала. Все это время девица в белых кружевах довольно громко беседовала с другой своей соседкой о сидящих в зале "деревенских увальнях" и "сельских красотках" и с выражением скуки на лице высказывала предположения о том, как будет «забавно» послушать выступления объявленных в программе местных талантов.
Аня почувствовала, что будет ненавидеть эту девицу в кружевах до конца своих дней.
К несчастью для Ани, случилось так, что остановившаяся в эти дни в гостинице профессиональная чтица тоже согласилась выступать на концерте.
Это была стройная темноглазая женщина в чудесном платье из блестящей серой ткани, словно вытканной из лунных лучей, с драгоценными камнями на шее и в волосах.
У нее был изумительно гибкий голос и необыкновенная сила выражения; ее выступление привело публику в бурный восторг.
Аня со сверкающими глазами, совершенно забыв на это время о себе и своих тревогах, слушала ее с восхищением. Но когда чтица кончила, Аня закрыла лицо руками.
Нет, она никогда не сможет выступать после этого… никогда!
Да как она могла думать, что умеет декламировать?
Ах, если бы только оказаться снова в Зеленых Мезонинах!