Это глупо… и малодушно… Вот уже третья слеза упала мне на нос.
И еще набегают!
Нужно подумать о чем-нибудь смешном, чтобы их остановить.
Но нет ничего смешного, что не было бы связано с Авонлеей, а от этого только хуже… четыре… пять… Я поеду домой в следующую пятницу, но кажется, что это будет через сто лет.
Ах, Мэтью скоро уже вернется с поля… и Марилла стоит у ворот, высматривает его на дорожке… шесть… семь… восемь, ах, бесполезно считать!
Они уже текут ручьем.
Я не могу бодриться… я не хочу бодриться.
Уж лучше выплакаться!"
За этим несомненно последовал бы поток слез, если бы в этот момент не появилась Джози Пай.
От радости, что видит знакомое лицо, Аня забыла, что между ней и Джози никогда не было особой любви.
Как часть авонлейской жизни даже Джози Пай была желанной гостьей.
— Я так рада, что ты зашла, — сказала Аня искренне.
— Ревела! — заметила Джози с раздражающей жалостью.
— Наверное, тоскуешь по своим… У некоторых очень мало самообладания в этом отношении.
Но уж я-то, могу тебя заверить, не собираюсь скучать по дому.
В городе гораздо веселее, чем в этой захолустной старой Авонлее.
Удивляюсь, как я вообще могла там так долго выдержать.
Тебе нельзя плакать, Аня! Будешь плохо выглядеть: и нос и глаза сделаются красными, и тогда ты уже вся окажешься красной… Я потрясающе провела сегодня время в семинарии.
Наш преподаватель французского — просто душка.
У него та-а-кие усы!..
У тебя нет чего-нибудь перекусить?
Я буквально умираю с голоду.
О, воображаю, каким количеством сладких пирожков тебя снабдила Марилла!
Именно поэтому я и зашла.
Иначе я пошла бы в парк с Фрэнком Стокли послушать оркестр.
Он живет в одном пансионе со мной, и он парень что надо.
Он сегодня заметил тебя в семинарии и спросил, кто эта рыженькая.
Я сказала ему, что ты сирота, и тебя взяли на воспитание Касберты, и никто ничего не знает, кем ты там была до этого.
Аня уже спрашивала себя, не были ли одиночество и слезы приятнее, чем общество Джози Пай, когда появились Джейн и Руби. Обе с гордостью прикололи к своим жакетам ленточки с цветами семинарии — алым и фиолетовым.
Так как Джози "не разговаривала" с Джейн в этот период, ей пришлось умолкнуть, и это сделало ее сравнительно безвредной.
— Ну, — сказала Джейн со вздохом, — у меня такое чувство, будто я прожила уже несколько месяцев с этого утра.
Я должна бы сейчас сидеть дома и зубрить своего Вергилия… этот противный старик профессор задал нам уже к следующему уроку выучить двадцать строк.
Но я просто не могу сесть за уроки в этот вечер.
Аня, мне кажется, я вижу следы слез.
Если ты плакала, прошу, признайся откровенно.
Это поможет мне вернуть самоуважение, потому что я тоже заливалась слезами, пока не пришла Руби.
Не так неприятно оказаться глупышкой, если кто-то другой ничуть не лучше.
Пирожок!
Дай кусочек.
Спасибо.
Пахнет Авонлеей!
Руби, заметив на столе учебную программу семинарии, пожелала узнать, будет ли Аня стремиться к золотой медали.
Аня покраснела и призналась, что думает об этом.
— Да, кстати, — вставила Джози, — семинария все-таки получает в этом году одну стипендию Авери… Сегодня стало известно.
Мне сказал Фрэнк Стокли… его дядя один из членов правления — слышали, наверное?
Завтра об этом объявят в семинарии.
Стипендия Авери!
Аня почувствовала, что сердце забилось сильнее; горизонты ее честолюбивых желаний раздвинулись, словно по волшебству.
Прежде чем Джози объявила об этой новости, пределом Аниных желаний было получить в конце года учительскую лицензию первой категории и, быть может, золотую медаль.
Но теперь, не успели еще отзвучать слова Джози, Аня в одно мгновение представила, как добивается стипендии Авери, поступает на гуманитарное отделение Редмондского университета и в торжественной обстановке, одетая в мантию и академическую шапочку, получает диплом бакалавра.