— Я надеюсь, ты не поймешь меня превратно, если я скажу, что хочу быть одна.
Я не боюсь.
Я ни минуты не была одна, с тех пор как это случилось… и теперь я хочу побыть одна.
Я хочу помолчать и попытаться понять это.
Я не могу этого понять.
То мне кажется, что Мэтью не мог умереть, то — что он умер уже давно и с тех пор у меня эта ужасная тупая боль.
Диана не совсем поняла ее.
Страстное отчаяние Мариллы, сметающее бурным потоком все границы природной сдержанности и долголетней привычки, она могла понять лучше, чем Анино страдание без слез.
Но она послушно ушла, оставив Аню один на один с ее первым в жизни горем.
Аня надеялась, что в одиночестве придут слезы.
Ей казалось ужасным, что она не может пролить ни слезы о Мэтью, которого так любила и который был так добр к ней, о Мэтью, который шел с ней вместе вчера вечером на закате, а теперь лежал в тускло освещенной комнате внизу с этим ужасным спокойствием на челе.
Но сначала слезы не приходили, даже когда она опустилась в темноте у окна на колени и прочла молитву, глядя на звезды над холмами… никаких слез, только та же ужасная тупая боль, которая не переставала мучить ее, пока она не заснула, измученная горем и волнениями этого дня.
Ночью она проснулась. Кругом была тишина и темнота, и воспоминания дня нахлынули на нее, словно волна горя.
Она видела лицо Мэтью, когда он улыбнулся, расставаясь с ней у ворот накануне вечером, и слышала его голос;
"Моя девочка… моя девочка, которой я горжусь".
Тогда пришли слезы, и Аня горько зарыдала.
Марилла услышала и тихо вошла в комнату, чтобы утешить ее.
— Ну-ну… не плачь так, дорогая.
Его не вернешь.
Не надо… так плакать.
Я знала сама, что не надо, но не могла удержаться.
Он всегда был хорошим, добрым братом… но… воля Божья…
— Ах, позвольте мне плакать, Марилла, — рыдала Аня.
— Слезы легче, чем эта тупая боль.
Останьтесь со мной ненадолго, обнимите меня, вот так… Я не могла остаться с Дианой… она и милая, и добрая, и ласковая… но это не ее горе… она вне его, и она не может помочь мне.
Это наше горе… ваше и мое.
О, Марилла, как мы будем жить без него?
— Мы с тобой есть друг у друга, Аня.
Не знаю, что я делала бы, если бы тебя не было… если бы ты никогда не появилась здесь… Ах, Аня, я знаю, что была порой и строгой, и требовательной к тебе… но ты не должна думать, что я не любила тебя так же глубоко, как любил тебя Мэтью.
Я хочу сказать тебе об этом сейчас, когда могу найти слова.
Мне всегда было нелегко открыть сердце, но в такие минуты это легче.
Я люблю тебя так же сильно, как если бы ты была моей плотью и кровью. Ты стала мне радостью и утешением с тех самых пор, как приехала в Зеленые Мезонины.
Два дня спустя Мэтью Касберта вынесли за порог его родного дома иунесли от полей, которые он пахал, и садов, которые он любил, и деревьев, которые он посадил. А Авонлея вернулась к своему прежнему спокойствию, и даже в Зеленых Мезонинах все постепенно вошло в привычную колею и работа выполнялась так же правильно и размеренно, как прежде, хотя и оставалось болезненное чувство невосполнимой утраты.
Ане, прежде не знакомой с горем, было грустно, что это должно быть так — что они могут жить по-старому, хотя Мэтью уже нет.
Она испытала что-то вроде стыда и угрызений совести, когда обнаружила, что восход солнца и бледно-розовые бутоны, раскрывающиеся в саду, по-прежнему приводят ее в восторг, что ей приятно, когда приходит Диана, и что веселые слова Дианы заставляют ее улыбаться и смеяться — короче, что прекрасный мир цветения, любви и дружбы не утратил ничего из своей способности пленять ее воображение и волновать ее сердце, что жизнь по-прежнему зовет ее тысячью настойчивых голосов.
— Мне кажется, что это предательство по отношению к Мэтью — находить удовольствие в таких вещах, когда его уже нет, — печально признавалась она миссис Аллан как-то вечером, когда они сидели вместе в саду дома священника.
— Мне так его не хватает… все время… и все же, миссис Аллан, мир и жизнь кажутся мне необыкновенно красивыми и интересными.
Сегодня Диана сказала что-то смешное, и я поймала себя на том, что смеюсь… Когда Мэтью умер, мне казалось, что я никогда больше не смогу смеяться.
И я думаю, что не должна смеяться.
— Когда Мэтью был здесь, он любил слушать твой смех, и ему было приятно знать, что ты находишь удовольствие в том, что окружает тебя, — сказала миссис Аллан мягко.
— Он далеко теперь, но ему все равно приятно это знать.
Я уверена, мы не должны закрывать наши сердца перед исцеляющим воздействием, которое нам предлагает природа.
Но я понимаю твои чувства.
Я думаю, мы все испытываем то же самое.
Мы отвергаем мысль о том, что что-то может доставить нам удовольствие, когда того, кого мы любим, больше нет здесь, чтобы разделить с нами это удовольствие. И нам кажется, будто мы не верны нашему горю, когда обнаруживаем, что вновь обретаем интерес к жизни.
— Я ходила сегодня на кладбище, чтобы посадить розовый куст на могиле Мэтью, — сказала Аня задумчиво.
— Я взяла веточку от маленького куста белой розы, которую привезла из Шотландии и посадила его мать. Мэтью больше всего любил эти розы… они такие маленькие и душистые на своих тонких колючих стеблях.
Мне было так приятно, что я могу посадить их возле могилы Мэтью, как будто я делаю что-то, что должно ему понравиться.
Я надеюсь, у него есть такие же розы на небесах.
Может быть, души всех этих маленьких белых розочек, которые цвели каждое лето и которые он любил, все собрались там, чтобы встретить его… Но мне пора домой.