— Марилла, — спросила она снова, — как вы думаете, я найду задушевную подругу в Авонлее?
— Что? Какую подругу?
— Задушевную… близкую подругу, понимаете… по-настоящему родственную душу, которой я могла бы поверять самое сокровенное.
Я всю жизнь мечтаю встретить ее.
Я никогда не думала, что встречу, но столько моих самых чудесных мечтаний вдруг сбылось — все сразу, что, может быть, и это сбудется тоже.
Как вы думаете, это возможно?
— Диана Барри живет в Садовом Склоне, она примерно твоего возраста.
Она очень милая девочка, и, наверное, вы с ней сможете играть, когда она вернется домой.
Она сейчас гостит у своей тети в Кармоди.
Но тебе придется обратить внимание на свое поведение.
Миссис Барри — очень требовательная женщина, и она не позволит Диане играть с девочкой, которая плохо воспитана.
Аня взглянула на Мариллу через ветки яблони полными любопытства глазами:
— А какая она, Диана?
У нее не рыжие волосы, нет?
О, надеюсь, что нет.
Достаточно уже того, что у меня рыжие. Я не смогла бы перенести этого еще и у задушевной подруги.
— Диана очень красивая девочка.
У нее черные глаза и волосы и розовые щечки.
И она послушная и сообразительная, а это лучше, чем быть красивой.
Марилла так же любила мораль, как Герцогиня в Стране Чудес, и была твердо убеждена, что ее следует добавлять к каждому замечанию, обращенному к ребенку, которого воспитывают.
Но Аня легко обошла мораль и ухватилась только за восхитительные возможности, которые эту мораль предваряли.
— Ах, я так рада, что она красивая!
Это почти как самой быть красивой. Раз уж я сама некрасивая, то было бы приятно иметь красивую задушевную подругу.
Когда я жила у миссис Томас, в гостиной стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами.
В нем не было никаких книжек. Миссис Томас держала в нем свой фарфор и банки с вареньем, когда, разумеется, оно у нее было.
В одной дверце стекло было разбито.
Мистер Томас разбил его однажды ночью, когда был немного пьяный.
Но другая дверца была целая, и я обычно представляла, что мое отражение в ней — это другая девочка, которая живет в шкафу.
Я называла ее Кейти Морис, и мы были очень близки.
Я беседовала с ней часами, особенно в воскресенье, и все ей рассказывала.
Кейти была моим утешением и радостью моей жизни.
Мы воображали, что книжный шкаф заколдован и что если бы только я знала волшебное слово, то могла бы открыть дверь и войти в комнату, где живет Кейти, вместо полок с вареньем и фарфора.
И тогда Кейти Морис взяла бы меня за руку и повела в чудесное место, где полно цветов, солнечного света и фей, и мы всегда жили бы там счастливо.
Когда мне пришлось перейти жить к миссис Хаммонд, мне было так тяжело покинуть Кейти Морис.
Она тоже чувствовала себя несчастной, я знаю, потому что она плакала, когда поцеловала меня на прощание через дверцу книжного шкафа.
У миссис Хаммонд не было книжного шкафа.
Но возле реки неподалеку от дома тянулась зеленая долина, и там жило прелестнейшее эхо.
Оно повторяло каждое сказанное слово, даже если говорить не очень громко.
Я вообразила, что это девочка по имени Виолетта и мы с ней дружили. Я любила ее почти так же, как я любила Кейти Морис… не совсем, но почти.
Вечером накануне моего отъезда в приют я сказала Виолетте «прощай», и ее «прощай» вернулось ко мне со слезами в голосе.
Я так привязалась к ней, что у меня недостало духу вообразить задушевную подругу в приюте… даже если бы там был простор для воображения.
— Я думаю, очень хорошо, что его там не было, — заметила Марилла сухо.
— Я не одобряю подобных глупостей.
Ты, кажется, сама веришь в свои выдумки.
Тебе будет полезно иметь настоящую живую подругу, чтобы у тебя не было таких фантазий в голове.
И не рассказывай миссис Барри об этих своих Кейти Морис и Виолетте, а то она подумает, что ты плетешь небылицы.
— О нет, не расскажу.
Я могу говорить о них не с каждым — слишком священна для меня их память.
Но мне захотелось рассказать о них вам… Ах, смотрите, большая пчела вылетела из цветка яблони!
Подумать только, жить в таком прекрасном месте — в цветке яблони!