Он сбрасывает плащ и протягивает его Генри.
— Не надо, — говорит Генри.
— Нет, надо.
Бери.
Я возьму одеяло.
Бон укутывает Генри плащом, идет за своим измятым одеялом, накидывает его себе на плечи; они отходят в сторону и садятся на бревно.
Уже рассвело.
Небо на востоке серое; скоро оно пожелтеет, потом покраснеет от артиллерийского огня, и вновь начнется томительный марш назад, отступление от полного разгрома, поиски спасенья в поражении, но это еще не сейчас.
У них еще остается немного времени, и, освещенные разгорающейся зарею, они сидят бок о бок на бревне, один в плаще, другой в одеяле, и голоса их звучат немногим громче молчания самой зари. — Значит, тебе противно не кровосмешение, а смешение рас.
Генри не отвечает.
— И он ни слова не велел мне передать?
Не попросил тебя послать меня к нему?
Ни слова? Ни единого слова?
Ведь ему надо было сделать только это — сейчас, сегодня, четыре года назад или в любое время за эти четыре года.
Только и всего.
Ему не надо было меня просить, не надо было ничего от меня требовать.
Я бы сам ему это предложил.
Не ожидая его просьбы, я бы сам сказал ему, что больше никогда с ней не увижусь.
Ему не надо было этого делать, Генри.
Если он хотел меня остановить, ему вовсе не надо было говорить тебе, что я черномазый.
Он мог бы и так остановить меня, Генри.
— Нет! — восклицает Генри. — Нет!
Нет!
Я все равно... все равно... Он вскакивает, лицо его дергается, в мягкой бородке, покрывающей его впалые щеки, Бон видит его зубы, видит, как сверкают белки его глаз, словно глазные яблоки вот-вот выскочат из орбит; слышит, как его хриплое дыхание вырывается из легких... но вот Генри уже перестал задыхаться, он дышит ровно, он опускает глаза и смотрит на Бона, который сидит на бревне, и голос его теперь звучит немногим громче подавленного вздоха: — Ты сказал, что он мог тебя остановить.
Что это значит?
Теперь Бон, в свою очередь, не отвечает; он сидит на бревне и смотрит на склонившееся к нему лицо.
Говорит Генри, опять тем же голосом не громче вздоха: — А теперь?
Ты хочешь сказать, что ты... — Да.
Что еще мне теперь остается делать?
Я дал ему возможность сделать выбор.
Я четыре года давал ему возможность сделать выбор.
— Подумай о ней.
Не обо мне, о ней.
— Я думал.
Все четыре года.
О тебе и о ней.
Теперь я думаю о себе.
— Нет, — говорит Генри. — Нет.
Нет.
— Думаешь, я не смогу?
— Ты не посмеешь.
— Кто остановит меня, Генри?
— Нет, — повторяет Генри. — Нет.
Нет.
Нет.
Теперь Бон, в свою очередь, следит за Генри, глядя на Генри с тем выражением, которое можно было бы назвать улыбкой, Бон снова видит белки его глаз.
Рука его исчезает под одеялом и снова появляется с пистолетом — он держит его за ствол, протягивая рукоятку Генри.
— Тогда сделай это сейчас, — говорит он.
Генри смотрит на пистолет; теперь он не только задыхается, он дрожит; когда он начинает говорить, голос его звучит даже не как вздох, а как рыданье, как подавленный всхлип.
— Ты мой брат.