«Да ведь она боится».
Теперь ему было слышно, как она дышит; голос ее звучал как робкий стон, полный, однако, железной решимости:
«Не знаю, что делать.
Не знаю, что делать». («Зато я знаю, — подумал он.
— Возвращайтесь в город и ложитесь спать».) Но он этого не сказал.
В свете звезд он увидел два огромных гнилых воротных столба, на которых теперь не было ворот, и принялся гадать, с какой стороны подъехали в тот день Генри и Бон и что отбрасывало ту тень, которой Бону не суждено было переступить живым, — то ли какое-нибудь живое дерево, которое и теперь еще жило, покрывалось листьями и снова их сбрасывало; то ли другое дерево — его срубили, сожгли ради тепла и пищи много лет назад, а может, оно просто погибло; то ли один из этих двух столбов; ему очень хотелось, чтобы здесь сейчас оказался сам Генри, который остановил бы мисс Розу и велел им вернуться обратно; он говорил себе, что если б Генри сейчас оказался здесь, то никто не услышал бы выстрела.
«Она непременно захочет меня остановить, — всхлипывая, лепетала мисс Роза.
— Захочет, я знаю.
Может, в такой дали от города, когда мы здесь одни, в полночь, она даже велит этому негру... А вы даже не взяли с собой пистолета.
Или взяли?»
«Нет, сударыня, — сказал Квентин.
— Что она там прячет?
Что это может быть?
Впрочем, не все ли равно?
Вернемся обратно в город, мисс Роза».
Она ничего не ответила.
Она только сказала:
«Именно это я и должна узнать». Она сидела, наклонившись вперед и дрожа, всматривалась в аллею — кроны деревьев образовывали над нею арку, — в аллею, ведущую туда, где стоит гнилая оболочка дома.
«И теперь я непременно все узнаю», — всхлипнула она с каким-то изумлением, с жалостью к самой себе.
Потом она внезапно зашевелилась.
«Идем», — прошептала она, вылезая из повозки.
«Постойте, — сказал Квентин.
— Давайте подъедем к дому.
Ведь до него еще полмили».
«Нет, нет, — прошептала она; слова, словно свирепое шипенье, сорвались с ее уст с тою же странной, полной ужаса, но неумолимой решимостью, как будто идти и узнавать должна была вовсе не она, как будто она была всего лишь безвольным орудием кого-то другого, кому непременно нужно было это узнать.
— Привяжите лошадь здесь.
Скорее».
Прежде чем он подоспел ей на помощь, она, крепко сжимая в руке зонтик, неловко спрыгнула с повозки.
Ему казалось, будто он все еще слышит, как она задыхается и всхлипывает, стоя возле одного из столбов в ожидании, когда он отведет кобылу с дороги и привяжет ее за повод к молодому деревцу, поднимавшемуся из заросшей сорняками канавы.
Она так тесно прижалась к столбу, что ее совсем не было видно, и когда он прошел в ворота, она просто отодвинулась от столба и, все так же всхлипывая и тяжело дыша, зашагала рядом с ним под аркой листвы по изрытой ухабами аллее.
Тьма стояла кромешная; она споткнулась; он ее поддержал.
Она взяла его под руку, вцепилась в него мертвой хваткой, словно ее пальцы, вся ее рука была маленьким мотком упругой проволоки.
«Мне придется опереться о вашу руку, — всхлипывая, прошептала она.
— А у вас нет даже пистолета... Подождите.
— Она остановилась.
Он обернулся; ее совсем не было видно, он слышал только торопливое дыхание и шелест ткани.
Потом она сунула что-то ему в руку.
— Вот, — прошептала она.
— Возьмите».
Это был топор, он понял это не зрением, а осязаньем — топор с тяжелым истертым топорищем и тяжелым зазубренным ржавым лезвием.
«Что это?» — спросил он.
«Берите! — прошипела она.
— Вы не взяли с собой пистолета.
Это все-таки лучше, чем ничего».
«Постойте», — сказал он.
«Идем, — прошептала она.
— Я так дрожу, что мне придется взять вас под руку.
— Они снова двинулись вперед; в одну его руку вцепилась она, в другой он держал топор.
— Он может понадобиться нам, чтобы войти в дом, — сказала она; спотыкаясь, она почти тащила его за собой.
— Она наверняка откуда-нибудь за нами следит, — всхлипывая, проговорила она.