— Я это чувствую.
Только бы нам удалось подойти к дому, пробраться в дом...» Аллея казалась, бесконечной.
Места эти были ему знакомы.
Он не раз проходил от ворот до дома, мальчиком, в детстве, когда расстояния кажутся действительно очень большими (так что для взрослого мужчины бесконечно долгая миля его детства становится совсем короткой — бросишь камень, он и то летит дальше), но теперь ему казалось, будто дом никогда не появится у него перед глазами, и вскоре он поймал себя на том, что повторяет ее слова:
«Только бы нам удалось подойти к дому, пробраться в дом», но тут же опомнился и сказал себе:
«Я не боюсь.
Я просто не хочу быть здесь.
Я просто не хочу знать, что она там прячет».
Однако в конце концов они добрались до дома.
Перед ними возникла высокая прямоугольная громада; на слегка просевшей крыше торчали полуразвалившиеся зубчатые трубы, и в ту минуту, когда они чуть ли не бегом устремились к дому, Квентин сквозь его темную плоскость разглядел четкий зазубренный кусок неба, в котором жарко пылали две звезды, словно дом имел только одно измерение, был намалеван на дырявом парусиновом занавесе, и теперь мертвый, пышущий жаром раскаленной печи воздух, в котором они двигались, медленно вырываясь из этих дыр, казалось, издает запах запустения и тлена, словно дерево, из которого дом был построен, было живою гниющею плотью.
Теперь она семенила с ним рядом; ее дрожащие пальцы железной хваткой сжимали его руку; она ничего не говорила, не произносила никаких слов, а только протяжно всхлипывала, почти стонала.
Она теперь явно ничего не видела, так что ему пришлось подвести ее к тому месту, где, как он помнил, должны были находиться ступени, и там ее остановить, с шепотом, с шипеньем, бессознательно усвоив ее напряженную, почти бесчувственную поспешность: «Постойте.
Сюда.
Осторожно.
Они гнилые».
Он почти что поднял, пронес ее по ступеням, поддерживая сзади за оба локтя, как поднимают детей; он чувствовал, как через ее худые напряженные руки в его ладони и плечи переливается какая-то неукротимая неистовая сила, и теперь, лежа в постели в штате Массачусетс, он вспомнил, как тогда подумал, понял, неожиданно сказал себе:
«А ведь она ничуть не боится.
Там что-то есть.
Но она не боится», чувствуя, как она вырывается у него из рук, слыша ее шаги на галерее, нагоняя ее перед невидимой парадною дверью, где она, тяжело дыша, наконец остановилась.
«Ну, а дальше что?» — прошептал он.
«Ломайте, — шепотом ответила она.
— Дверь, наверно, заперта, заколочена.
У вас топор.
Ломайте».
«Но ведь...» — начал он.
«Ломайте! — зашипела она.
— Этот дом принадлежал Эллен.
Я ее сестра, ее единственная живая наследница.
Ломайте.
Скорее».
Он толкнул дверь.
Она не поддавалась.
Мисс Роза тяжело дышала рядом.
«Скорее, — сказала она. — Ломайте».
«Послушайте, мисс Роза, — сказал он.
— Послушайте».
«Дайте мне топор».
«Постойте, — сказал он.
— Вы и вправду хотите войти?»
«Хочу, — всхлипнула она.
— Дайте мне топор».
«Постойте», — сказал он.
Он пошел по галерее, держась рукою за стену; он шел очень осторожно, потому что не знал, где половицы прогнили, а где их нет вовсе, и наконец нащупал окно.
Ставни были закрыты и, наверное, заперты, но когда он просунул между ними лезвие топора, они сразу поддались, почти совсем бесшумно — словно это жалкое заграждение было наспех сооружено либо дряхлой старухой, либо каким-то безруким неумехой; не успел он вставить лезвие топора под раму, как тотчас убедился, что в ней нет стекла и ему остается только шагнуть в пустой оконный проем.
Он на секунду остановился, убеждая себя войти, убеждая себя, что не боится, а просто не желает знать, что может скрываться там, внутри.
«Ну что? — раздался от дверей шепот мисс Розы.
— Открыли?»
«Да, — сказал он.
Он говорил не шепотом, но и не громко; в темной комнате, у окна которой он стоял, гулко отозвалось эхо, как это бывает в пустом помещении.
— Подождите там.