— Конечно, Поля винить нельзя, но все это потому и вышло, что он бегал за женщинами, вместо того чтобы нести свой крест, как подобает христианину.
У Бэббита не было сил ответить так, как ему хотелось.
Он только сказал, что полагалось, насчет того, как христиане несут свои кресты, и ушел мыть машину.
Упорно, терпеливо он скреб масляные пятна на крыше, счищал грязь, присохшую к колесам.
Потом долго мыл руки, тер их пемзой, радуясь, что его пухлым пальцам больно.
— Руки как у женщины — даже противно!
Ох!..
За обедом, когда жена снова начала неизбежный разговор, он закричал:
— Я запрещаю говорить о Поле!
Ни слова, понятно тебе? Я сам скажу все, что нужно, слышишь!
По крайней мере, хоть в одном доме, среди всех городских сплетен и пересудов, не будет разговоров, что мы, мол, не такие грешники.
И выкинь, пожалуйста, эти грязные газеты из дому!
Однако он сам после обеда внимательно прочел все газеты.
Часов около девяти он поехал к адвокату Максвеллу.
Его приняли довольно неприветливо.
— В чем дело? — спросил Максвелл.
— Хочу предложить свои услуги на суде.
У меня явилась одна мысль.
Почему бы мне не дать под присягой показания, что я был там и она первая схватила револьвер, а Поль пытался его вырвать, и револьвер случайно выстрелил.
— Хотите дать ложные показания?
— Что?
М-да, наверно, это ложные показания.
Скажите — а это помогло бы?
— Да вы понимаете, что такое ложные показания!
— Бросьте вы эти глупости!
Простите, Максвелл, я не хотел вас обидеть.
Знаю одно: каких только ложных показаний не дают, чтобы захватить какой-нибудь несчастный участок, вы это сами знаете, а тут, когда надо спасти Поля от тюрьмы… да я готов до хрипоты давать любые показания, ложные они или нет.
— Нельзя.
Тут не только этика не позволяет, я просто боюсь, что это бесполезно.
Прокурор разоблачит вас немедленно.
Всем известно, что в комнате, кроме Рислинга и его жены, никого не было.
— Тогда вот что.
Разрешите мне выступить свидетелем, я дам присягу — и это уже будет чистейшая правда, — что она его буквально довела до сумасшествия.
— Нет.
Простите, но Рислинг категорически отказывается от каких бы то ни было показаний, порочащих его жену.
Он настаивает на своей виновности.
— Ну, хорошо, пусть тогда я дам хоть какие-нибудь показания — все, что вы найдете нужным.
Позвольте же мне хоть чем-нибудь помочь…
— Простите меня, Бэббит, но самое лучшее, что вы можете сделать — мне очень неприятно говорить это, — но больше всего вы нам поможете, если не станете вмешиваться!
Бэббит неловко вертел в руках шляпу, с видом несостоятельного должника, и эти слова так явно обидели его, что Максвелл смягчился:
— Не хочется вас обижать, но мы оба стараемся помочь Рислингу, и больше тут ни с чем считаться не приходится.
Беда ваша, Бэббит, в том, что вы из тех, кто не умеет держать язык за зубами.
Слишком любите слушать свой собственный голос.
Может быть, я и вызвал бы вас свидетелем, но я знаю, что, стоит вам выйти на свидетельское место, вы так разболтаетесь, что все испортите.
Простите, мне нужно просмотреть кое-какие бумаги… Извините меня, пожалуйста!
Все следующее утро он набирался мужества для встречи с пустомелями из Спортивного клуба.
Начнется трепотня по адресу Поля, будут, облизываясь, говорить гадости.
Но за столом «дебоширов» о Поле даже не упомянули.
Все старательно обсуждали предстоящий бейсбольный сезон.
Бэббит любил их за это, как никогда.