Он вообразил, очевидно, по книжкам, что суд над Полем будет сложным и долгим, с ожесточенными спорами, толпой настороженных зрителей и неожиданными сокрушительными свидетельскими показаниями.
На самом деле весь суд продолжался минут пятнадцать и выслушивались, главным образом, показания врачей, которые разъяснили, что Зилла совсем поправится и что Поль находился в состоянии аффекта.
На следующий день Поль был приговорен к трехгодичному заключению в Центральной тюрьме штата, куда его увезли в чрезвычайно будничной обстановке, без всяких наручников, — он просто устало плелся рядом с жизнерадостным помощником шерифа, и, попрощавшись с ним на вокзале, Бэббит вернулся в свою контору, чувствуя, что мир без Поля лишился всякого смысла.
23
Он был очень занят с марта по июнь.
Он Старался не думать, не расстраиваться.
И жена и соседи вели себя благородно.
Каждый вечер он играл в бридж или ходил в кино. И дни проходили безличные, молчаливые.
В июне миссис Бэббит с Тинкой уехали на Восток, к родственникам, и Бэббит мог делать что угодно, — только он сам не знал, что именно.
Весь день после их отъезда он думал о том, как свободно стало дома, — можно, если захочется, бесноваться, ругаться на чем свет стоит и не разыгрывать примерного мужа.
Он подумал:
«Могу устроить настоящий кутеж сегодня вечером, вернуться хоть в два часа ночи, без всяких объяснений.
Ура!» — и тут же позвонил Верджилу Гэнчу и Эдди Свенсону.
Но оба в этот вечер были заняты, и вдруг ему показалось до одури скучным столько возиться ради разгульной жизни.
За обедом он был молчалив, непривычно ласков о Тедом и Вероной, не возражал, хотя и не соглашался, когда Верона сообщила ему свое мнение о мнении Кеннета Эскотта насчет мнения доктора Джона Дженнисона Дрю о мнениях эволюционистов.
Тед в эти летние каникулы работал в гараже и рассказывал о своих победах за день: как он нашел трещину в подшипнике, что сказал Старому Ворчуну, как объяснил мастеру будущее беспроволочного телефона.
После обеда Тед и Верона ушли на вечеринку.
Прислуга тоже ушла.
Редко Бэббит оказывался дома в таком одиночестве.
Он не знал, куда деваться.
Ему хотелось развлечься как-то по-другому, а не читать вечные комиксы в газете.
Он поднялся в комнату к Вероне, сел на ее голубое с белым девственное ложе и стал просматривать книги, хмыкая и что-то бормоча себе под нос солидным, респектабельным голосом. Конрад —
«Спасение», томик со странным названием
«Лики Земли», стихи поэта Вэйчела Линдзи (весьма странные стихи, подумал Бэббит), очерки Г.-Л.Менкена — очень неподходящая литература, издевка над церковью, над всем, что свято.
Книги ему не понравились.
Он чувствовал в них дух бунтарства против приличий и всяческой респектабельности.
Все эти авторы — и, наверно, авторы знаменитые, подумал он, — не очень-то стараются рассказать интересную историю, которая помогла бы человеку отвлечься от неприятностей.
Он вздохнул.
Тут он увидел книгу
«Три фальшивые монеты» Джозефа Хергесгеймера.
Ага, кажется, что-то подходящее!
Наверно, приключенческая история, как будто про фальшивомонетчиков, про то, как сыщики крадутся ночью в старинный дом.
Он взял книгу под мышку, спустился вниз по лестнице и, торжественно усевшись под торшером, начал читать:
«Сумерки синеватой пыльцой упали в неглубокие складки поросших лесом холмов.
Стоял ранний октябрь, но легким морозом уже прихватило золотые листья клена, на испанских дубах появились винно-красные заплаты, ивняк ярко пылал в темнеющем кустарнике.
Стая диких гусей чертила спокойный узор в низком небе над холмами, уплывая в тихий пепельный вечер.
Хауат Пенни, стоя на едва заметной просеке, решил, что их медленный мерный путь лежит слишком далеко, вне выстрела… Но ему и не хотелось охотиться на гусей.
День увядал, и с ним испарялась острота ощущений; обычное безразличие все сильнее овладевало Хауатом».
Опять то же самое: недовольство простой добротной действительностью.
Бэббит отложил книгу, вслушался в тишину.
Все двери в доме были открыты.
Из кухни доносилось еле слышное капанье тающего в холодильнике льда — неотвязный, настойчивый звук.
Бэббит подошел к окну.
Стоял пасмурный летний вечер, в сквозь металлические сетки уличные фонари походили на бледные огненные кресты.
Весь мир стал неестественным.
Пока Бэббит раздумывал, Верона и Тед вернулись и легли спать.
В спящем доме сгустилась тишина.
Он надел шляпу — свой респектабельный котелок, закурил сигару и стал прохаживаться перед домом — внушительная, достойная, ничем не примечательная фигура, — и гудел себе под нос:
«Серебро в золотистых прядях».
Мелькнула мысль: