«Не позвонить ли Полю?»
И сразу все вспомнилось.
Он представил себе Поля в одежде каторжника и, мучаясь этой мыслью, сам не верил в нее.
Все казалось нереальным в этот околдованный туманом вечер.
Если бы Майра была здесь, она намекнула бы:
«Кажется, сейчас уже очень поздно, Джорджи?»
Он бродил одинокий, не зная, что делать с нежеланной свободой.
Туман скрыл его дом.
Мир застыл в первозданном хаосе, неподвижный, бесстрастный.
В тумане показался человек, он шел такими быстрыми шагами, что под неверным светом уличного фонаря казалось, будто он в ярости мечется по улице.
При каждом шаге он взмахивал палкой и с треском бил по тротуару.
Пенсне на широкой фатовской ленте прыгало у него на животе.
Ошеломленный Бэббит узнал в нем Чама Фринка.
Фринк застыл на месте, уставился на Бэббита и торжественно изрек:
— Еще один дурак.
Джордж Бэббит.
Живет ждач… сдачей домов.
Знаешь, кто я?
Я — предатель поэзии.
Пьян?
Р-рразболтался?
Плевать!
Знаешь, кем я мог быть?
Джином Фильдом или Джеймсом Уиткомом Райли.
А может, и Стивенсоном.
Да, мог.
Есть фантазия.
Воображение.
Вот.
Вы послушайте.
Сейчас сочинил:
Луг переливчато летом поет: Шмели, шалопаи и честный народ.
Что, слыхали?
Вдохно-ве… вдохновение.
Сам сочинил.
И сам не знаю, что это значит.
Хороший стих.
Для детской песенки.
А что я пишу?
Дрянь!
Бодрые стишки!
Все дрянь!
А мог бы писать иначе — да поздно!..
Фринк ринулся вперед с устрашающей быстротой; казалось, он вот-вот упадет, но все-таки он держался на ногах.
Бэббит был бы удивлен ничуть не меньше, если б перед ним из тумана появился призрак, держа голову под мышкой.
Однако он с полным равнодушием выслушал Фринка, пробормотал:
«Обалдел, бедняга!» — и тут же забыл о нем.
Он медленно побрел домой, решительно подошел к холодильнику и стал опустошать его.
Когда миссис Бэббит была дома, это считалось одним из самых страшных хозяйственных преступлений.
Стоя около закрытых стиральных баков, он съел ножку цыпленка, полтарелки малинового желе и ворча проглотил холодную и скользкую вареную картошку.