У обочин, по всему шоссе до самого Зенита, под ласковым невысоким месяцем, стояли машины, и в каждой смутно виднелись мечтательные пары.
Бэббит жадно протянул руки к Иде и, когда она погладила их, замер от благодарности.
Никаких подходов, никакой борьбы, — он поцеловал ее, и она ответила непринужденно и просто за неподвижной спиной шофера.
У нее упала шляпка. Ида высвободилась из объятий Бэббита, чтобы поднять ее.
— Не надо, брось! — умолял он.
— Что?
Бросить шляпу?
Дудки!
Он ждал, пока она приколет шляпку, потом его рука снова прокралась к ней.
Она отстранилась и сказала наставительно-материнским голоском:
— Не шали, мой дружок!
Не огорчай мамочку.
Сядь как следует, будь умницей, смотри, какая хорошая ночь!
Если будешь пай-мальчиком, я тебя, может быть, поцелую на прощание!
А теперь дай-ка мне сигаретку!
Он заботливо зажег сигарету, спросил, удобно ли ей сидеть.
Потом отодвинулся от нее как можно дальше.
Он весь похолодел от такой неудачи.
Никто не мог точнее, яснее и неоспоримее, чем сам Бэббит, сознавать, какой он дурак.
Он подумал, что с точки зрения почтенного доктора Джона Дженнисона Дрю он нехороший человек, а с точки зрения мисс Иды Путяк — старый зануда, которого приходится терпеть ради того, чтобы хорошо пообедать.
— Миленький, да ты, никак, вздумал дуться?
Голосок у нее был нахальный.
Больше всего ему хотелось выпороть ее.
Он мрачно подумал:
«Еще смеет так со мной разговаривать, оборвыш несчастный!
Эмигрантское отродье!
Нет, надо поскорей от нее отвязаться, вернуться домой, а там можно поносить себя за глупость сколько душе угодно!»
Он фыркнул вслух:
— Я?
Дуться?
Глупышка, чего мне на тебя дуться?
Но вот что я тебе скажу, Ида, послушай дядю Джорджа внимательно.
Я хочу сказать, что нехорошо все время ссориться со старшим мастером.
У меня огромный опыт в обращении с подчиненными, и я тебе скажу — нельзя восстанавливать против себя старших.
Около убогого деревянного домишка, где она жила, он торопливо и вежливо распрощался с ней, но, отъезжая, мысленно взмолился:
«О господи боже мой!..»
25
Он проснулся, блаженно потягиваясь и слушая, как чирикают воробьи, и тут же вспомнил, что все плохо, что он решил было сойти с пути истинного, но это занятие ничуть его не прельщает.
А зачем, подумал он, надо бунтовать?
И против чего?
Почему не взяться за ум, не прекратить эту идиотскую беготню, жить спокойно для своей семьи, для дела, для друзей по клубу?
Что для него этот бунт?
Одни терзания и стыд — стыд оттого, что всякая нищенка, вроде Иды Путяк, обращается с ним, как с нашкодившим мальчишкой!
И все же… Вечно он возвращался к этому «и все же»!
Несмотря на терзания, он уже не мог примириться с миром, в котором усомнился, с миром, который казался ему нелепым.
И только в одном он поклялся себе: «Кончена эта беготня за юбками!»
Правда, к середине дня он уже и в этом не совсем был уверен.
Если ни в мисс Мак-Гаун, ни в Луэтте Свенсон, ни в Иде Путяк он не нашел той единственной — прекрасной и нежной, это еще не значит, что ее нет на свете.
Его преследовало старое наваждение, что где-то существует вполне реальная «она», которая поймет его, оценит и осчастливит.
Миссис Бэббит вернулась в августе.