Снова он забеспокоился — не переплачивает ли мисс Мак-Гаун за копирку.
Его снова обижали и радовали упорные насмешки за столом «дебоширов».
Он подумал — а что сейчас делает Зилла Рислинг?
Подумал и о том, будет ли Тед, после «взрослой» летней работы в гараже, заниматься как следует в университете?
Он думал и о своей жене.
«Если бы — если бы только она не была всегда так довольна, так удовлетворена этой налаженной жизнью… Нет!
Не хочу!
Не вернусь ни за что!
Через три года мне будет пятьдесят.
Через тринадцать лет — шестьдесят.
Хочу пожить в свое удовольствие, пока не поздно!
Плевать мне на все!
Я так хочу!»
Он подумал об Иде Путяк, о Луэтте Свенсон, об этой симпатичной вдовушке — как ее фамилия? да, Танис Джудик, — для которой он нашел квартиру.
Мысленно он вел с ними разговор.
Потом спохватился:
— Что это, никак не могу забыть о людях!
И тут он понял, что бежать глупо, потому что от самого себя все равно не убежишь.
С этой минуты он уже стремился в Зенит.
Со стороны его отъезд ничем не походил на бегство, но это было настоящее бегство: через четыре дня он уже сидел в зенитском поезде.
Он знал, что едет обратно не потому, что ему хочется, а потому, что ничего другого не остается.
Снова и снова он проверял свое последнее открытие: да, он не мог убежать из Зенита, убежать от своей семьи, своей работы, потому что в мозгу у него засели и семья, и работа, и каждая улица, каждая забота, каждая удача Зенита.
— И все-таки я… я что-нибудь сделаю! — клялся он, и ему хотелось, чтобы эта клятва звучала мужественно и смело.
26
Он шел по вагонам, отыскивая знакомые лица, но встретил только одного знакомого, да и то это был всего лишь Сенека Доун, адвокат, который имел счастье окончить университет вместе с Бэббитом, потом стал юрисконсультом какой-то корпорации, а впоследствии совсем свихнулся, выставил свою кандидатуру по списку фермеров и рабочих и якшался с отъявленными социалистами.
И хотя Бэббит объявил себя бунтарем, ему, естественно, не хотелось, чтобы его увидели вместе с таким фанатиком. Но во всех пульмановских вагонах не было ни одной знакомой души, и он нерешительно остановился.
Сенека Доун, худощавый и лысоватый, очень походил на Чама Фринка, но на лице у него не было постоянной ухмылки, как у Чама.
Он читал книгу с заглавием
«Путь всякой плоти».
Бэббиту эта книга показалась религиозной, и он подумал, что, может быть, Доуна обратили на путь истинный и он стал порядочным человеком и патриотом.
— Привет, Доун! — окликнул он адвоката.
Доун поднял глаза.
Голос у него был удивительно добрый.
— А, Бэббит, здравствуй! — сказал он.
— Далеко ездил?
— Да, был в Вашингтоне.
— Ого, в Вашингтоне!
Как там наше правительство?
— Ну, как сказать… да ты присаживайся!
— Спасибо.
Пожалуй, сяду.
Да, да!
Много воды утекло с тех пор, как мы с тобой в последний раз говорили, Доун.
А я… я даже огорчился, что ты не пришел на наш товарищеский обед.
— А-а, спасибо!
— Ну, как твои профсоюзы?
Опять выставишь свою кандидатуру в мэры?
Доуну, видно, не сиделось на месте.
Он перелистал свою книгу.
Потом сказал: