Ты меня выслушай: по-моему, в жизни нужнее всего широта взглядов, терпимость, если мы чего-нибудь хотим добиться.
Я всегда считал, что надо быть свободомыслящим, терпимым…
— Ты?
Ты терпимый человек?
— Она опять заговорила как прежняя Зилла.
— Слушай, Джордж Бэббит, да в тебе терпимости и широты меньше, чем в бритве!
— Ах, так!
А я тебе… я тебе вот что скажу: уж во всяком случае, я такой же терпимый, как ты — верующая, ничуть не меньше! Ты — и верующая!
— Да, я верующая!
Наш пастор говорит, что я и его веру укрепляю и поддерживаю.
— Еще бы!
Деньгами Поля!
А я тебе покажу, насколько я терпим: пошлю чек на десять долларов этому Бичеру Ингрэму! Зря люди болтают, будто он, бедняга, проповедует раскол и свободную любовь, даже хотят выгнать его из города.
— И они правы!
Надо его вышвырнуть из города!
Да ведь он где проповедует? В театре, в сатанинском вертепе!
Ты не знаешь, что значит обрести бога, обрести мир, узреть тенета, которыми тебя опутывает дьявол!
Да, я счастлива, что господь неисповедимыми путями заставил Поля ранить меня и вывести из греха, а Поль заслужил кару, так ему и надо за его жестокость; даст бог, он и умрет в тюрьме!
Бэббит вскочил, схватил шляпу, буркнул:
— Ну, если ты это называешь миром, так предупреди, ради бога, когда ты начнешь войну!
Сильна власть города, неуклонно влечет он путника к себе.
Больше, чем горы, больше, чем море, размывающее берега, город всегда остается самим собой, непоколебимый, безжалостный, скрывая за мнимыми изменениями свою извечную сущность.
И хотя Бэббит, бросив свою семью, бежал в глушь к Джо Пэрадайзу, хотя он стал вольнодумцем и в самый канун своего возвращения в Зенит был убежден, что ни он, ни город уже никогда не будут такими, как прежде, — не прошло и десяти дней после его приезда, как ему уже не верилось, что он вообще уезжал.
А его знакомым и вовсе было невдомек, что перед ними совершенно новый Джордж Ф.Бэббит, — разве только он с большим раздражением относился к вечным подшучиваниям в Спортивном клубе и однажды на замечание Верджила Гэнча, что Сенеку Доуна надо повесить, даже пробормотал:
— Глупости, совсем он не такой плохой!
Дома он что-то мычал, когда жена своими разговорами мешала ему читать газету, приходил в восторг от нового красного берета Тинки и заявлял:
«Этот сборный гараж никакого вида не имеет.
Надо строить настоящий, деревянный».
Верона и Кеннет Эскотт как будто наконец обручились по-настоящему.
Эскотт провел в газете кампанию за «здоровую еду», против скупщиков-оптовиков.
В результате он получил отличное место в одной скупочной фирме, зарабатывал столько, что мог подумать о женитьбе, и поносил безответственных репортеров, которые осмеливаются критиковать скупщиков, ничего не понимая в таких делах.
Этой осенью, в сентябре, Тед поступил в университет, на факультет искусства и литературы.
Университет находился в Могалисе, всего в пятнадцати милях от Зенита, и Тед часто приезжал домой на конец недели.
Бэббит очень беспокоился за него.
Тед «вошел» во все, кроме занятий.
Он пытался «пролезть» в футбольную команду полузащитником, с нетерпением ждал баскетбольного сезона, его выбрали в комитет по устройству бала первокурсников и, как уроженца Зенита (аристократа среди провинциалов), его старались «привлечь» две корпорации.
Но на вопросы Бэббита о занятиях Тед ничего толком не отвечал и только отмахивался:
«Да знаешь, все эти профессора — сплошная мертвечина, читают всякую чушь про литературу, про экономику…»
В одну из Суббот Тед спросил:
— Слушай, папа, почему бы мне не перевестись из университета в инженерное училище, на механический факультет?
Ты сам вечно кричишь, что я не занимаюсь, а там я бы здорово стал заниматься, честное слово!
— Нет, инженерное училище по сравнению с университетом не марка! — рассердился Бэббит.
— То есть как это?
Инженеры в любую команду могут попасть!
Начались пространные объяснения, что «даже в долларах и центах можно выразить, насколько ценен университетский диплом для юридической карьеры», — и красочные описания адвокатской профессии.
Под конец Бэббит уже произвел Теда в сенаторы Соединенных Штатов.
Среди великих адвокатов, перечисленных Бэббитом, был также и Сенека Доун.
— Вот так штука! — удивился Тед.
— По-моему, ты всегда говорил, что этот Доун — настоящий псих!
— Не смей так говорить о большом человеке!