Люди не хотят понять, что отношения между рабочими и предпринимателями зависят вовсе не от экономики.
В основном и самом существенном они зависят от братской любви, от практического применения христианской веры!
Представьте себе завод, где вместо рабочих комитетов, вносящих отчуждение, есть хозяин, который проходит среди своих рабочих с улыбкой, и они отвечают ему такой же улыбкой, как младший брат старшему.
Да, вот кем они должны быть — братьями, любящими братьями во Христе, и тогда стачки будут так же немыслимы, как ненависть среди членов дружной семьи.
В этом месте Бэббит проворчал:
— Чушь!
— Что? — переспросил Чам Фринк.
— Плетет, сам не знает что.
Темная вода.
Сплошной набор слов.
— Может быть, но…
Фринк посмотрел на Бэббита с подозрением и, пока шла служба, все время смотрел на него с подозрением, так что Бэббиту под конец стало очень не по себе.
Демонстрация забастовщиков должна была состояться во вторник утром, но, по утверждению газет, полковник Никсон ее запретил.
Когда Бэббит в десять утра ехал в западную часть города из своей конторы, он видел толпу плохо одетых людей, направлявшихся в грязный, густо заселенный квартал за площадью Суда.
Он ненавидел их за то, что они бедные, за то, что из-за них он испытывал страх.
«Бездельники проклятые!
Была бы у них настоящая хватка, не остались бы чернорабочими!» — ворчал он.
Он опасался бунта.
Подъехав к сборному пункту демонстрации — треугольному скверику с вытоптанной и выжженной травой, который назывался Мур-парк, — он остановил машину.
И скверик, и прилегающие к нему улицы кишели забастовщиками, молодыми людьми в синих полотняных рубашках и стариками в кепках.
Среди толпы, перемешивая ее, как варево в котле, двигались представители Национальной гвардии.
Бэббит слышал, как они монотонно твердили:
«Проходи — проходи — не задерживайся! Живей!»
Бэббита восхищало их спокойное добродушие.
Толпа орала:
«Оловянные солдатики!
Грязные псы — прислужники капитализма!» — но гвардейцы только ухмылялись:
«Ладно, ладно, проходи-ка, Билли!»
Бэббит был в восторге от Национальной гвардии, ненавидел мерзавцев, мешавших спокойному процветанию промышленности, восторгался жгучим презрением, с которым полковник Никсон смотрел на толпу, и когда толстый торговец обувью — а теперь капитан — Кларенс Драм, запыхавшийся и злой, просеменил мимо, Бэббит почтительно сказал ему:
«Молодцом, капитан!
Не пропускайте их!»
Он наблюдал, как бастующие вышли из сквера.
У многих были плакаты:
«Никому не остановить нашу мирную демонстрацию!»
Гвардейцы вырывали плакаты из рук, но бастующие догоняли своих вожаков и шли дальше редкой цепочкой, неприметно просачиваясь между сверкающими штыками.
Бэббит с разочарованием понял, что никаких столкновений и вообще ничего интересного не будет, и вдруг ахнул.
Среди демонстрантов, рядом с плечистым молодым рабочим, шагал Сенека Доун, улыбающийся, довольный.
Впереди него шел профессор Брокбенк, декан исторического факультета университета, старик с седой бородой, потомок одной из лучших массачусетских фамилий.
— Что это? — изумился Бэббит. — Такой почтенный человек — и с забастовщиками!
И наш добрый старый Сенни Доун туда же!
Дураки, нашли с кем спутаться!
Салонные социалисты!
Однако храбрый они народ!
И главное — без всякой выгоды для себя, ни цента с этого не получат!
Впрочем… с виду все эти забастовщики как будто не такие уж бандиты!
Обыкновенные люди, как мы все!
Гвардейцы оттесняли демонстрацию в боковые переулки.
— Они имеют такое же право ходить по улице, как любой из нас!
Это их улица, так же как и Кларенса Драма или Американского легиона! — ворчал Бэббит.
— Конечно, они… они элемент отрицательный, и все же… э, черт!