Во время завтрака в Спортивном клубе Бэббит упорно молчал, слушая, как другие раздраженно говорили:
«Черт знает, чем это кончится!» — или утешались, «разыгрывая» друг друга, как всегда.
Мимо прошествовал капитан Кларенс Драм во всем великолепии военной формы.
— Как дела, капитан? — спросил Верджил Гэнч.
— Разогнали!
Оттеснили их на боковые улицы, рассредоточили, ну конечно, у них весь пыл угас, они и разошлись по домам.
— Чистая работа!
И никакого насилия!
— Какая к черту «чистая»! — гаркнул мистер Драм.
— Если бы моя воля, я бы им показал, так бы с ними расправился, что больше сунуться бы не посмели!
Незачем смотреть им в рот, нянчиться с ними! Все эти забастовщики, как один, бомбисты, проклятые социалисты, убийцы! Один с ними разговор — дубинкой по башке!
Так и надо — избить их всех в кровь!
И тут Бэббит вдруг услышал свой голос:
— Что за чушь, Кларенс, с виду они такие же люди, как мы с вами! И никаких бомб я у них не заметил.
Драм рассердился:
— Ах, не заметили?
Что ж, может быть, вы хотите возглавить забастовку?
Расскажите полковнику Никсону, что забастовщики — невинные агнцы!
Вот обрадуется!
— И Драм прошагал мимо, а все соседи по столу уставились на Бэббита.
— Что за выдумки?
Хотите, чтобы мы целовались и обнимались с этими подлецами, что ли? — спросил Орвиль Джонс.
— Неужели вы защищаете лодырей, которые хотят вырвать кусок хлеба у наших детей? — возмущенно крикнул профессор Памфри.
Только Верджил Гэнч угрожающе промолчал.
Он сделал суровое лицо, будто маску надел: челюсть у него окаменела, жесткая щетина волос грозно встопорщилась, — его молчание было свирепее раскатов грома.
И когда другие стали уверять Бэббита, что они его, очевидно, не поняли, по лицу Гэнча было видно, что он-то понял его отлично.
Словно судья в тоге слушал он, как Бэббит, заикаясь, лепетал:
— Да нет, конечно, они хулиганы… Но я просто подумал… По-моему, нехорошо говорить, что их надо дубинками по башке.
Кэйб Никсон так не думает.
Он человек политичный.
Потому его и назначили полковником.
А Кларенс Драм ему просто завидует.
— Возможно, — сказал профессор Памфри. — Но вы обидели Кларенса, Джордж.
Все утро он там торчал, весь пропотел, пропылился, не удивительно, что он готов выбить зубы этим сукиным детям!
Гэнч ничего не сказал, он только наблюдал за Бэббитом, и Бэббит чувствовал, что за ним наблюдают.
Выходя из клуба, Бэббит услышал, как Чам Фринк возмущенно говорил Гэнчу: — Не знаю, что это с ним.
В прошлое воскресенье док Дрю прочел потрясающую проповедь насчет справедливости в деловых взаимоотношениях, и Бэббиту она тоже не понравилась.
Я подозреваю…
Бэббит почувствовал смутный страх.
Он увидел толпу, которая слушала оратора, взобравшегося на кухонную табуретку.
Он остановил машину.
Судя по газетным фотографиям, это и был небезызвестный проповедник-вольнодумец Бичер Ингрэм, о котором ему говорил Сенека Доун.
Ингрэм был высокий худой человек, с взметенной гривой волос, обветренным лицом и беспокойным взглядом.
Он уговаривал собравшихся:
— …и если эти несчастные телефонистки могут держаться, хотя они едят раз в день, сами на себя стирают и, несмотря на голод, еще улыбаются, так неужто вы, крепкие, здоровые мужчины, не можете…
Но тут Бэббит заметил, что на тротуаре, не спуская с него глаз, стоит Верджил Гэнч.
Бэббиту стало как-то не по себе, и, тронув машину, он поехал дальше, ощущая на себе враждебный взгляд Гэнча.
— Есть же люди, — жаловался Бэббит жене, — которые считают, что, если рабочие бастуют, значит, они все сплошь негодяи.
Конечно, тут идет борьба между крепким деловым миром и подрывными элементами, и, если они бросают нам вызов, мы их должны сломить, но, честное слово, не понимаю, почему нельзя бороться благородно, как порядочные люди, зачем называть их «сукины дети» и орать, что всех их надо перестрелять!
— Да что ты, Джордж! — спокойно сказала она, — мне казалось, будто ты сам всегда утверждал, что всех забастовщиков надо упрятать в тюрьму.