— Только не вздумайте из-за этого повышать квартирную плату!
О, какая я гадкая!
Я просто пошутила!
Нет, серьезно, так мало людей ценят… понимают красивый вид.
Я хочу сказать — нет в них ощущения поэзии, красоты.
— Вот именно — нет! — восторженно шепнул он, восхищаясь ее стройной фигурой, ее задумчивой, слегка рассеянной манерой любоваться далекими холмами, подняв подбородок, с легкой улыбкой.
— Что ж, надо позвонить кровельщикам, пусть завтра же с утра принимаются за работу.
Он назвал номер, поговорил нарочито внушительным, по-мужски грубоватым голосом, потом с нерешительным видом вздохнул:
— Ну, мне, пожалуй, пора…
— О нет! Вы обещали выпить чаю!
— Что ж, я не прочь.
Какая роскошь — сидеть в глубоком кресле, обитом зеленым репсом, вытянув ноги и разглядывая лакированный китайский столик с телефоном и цветную фотографию Маунт-Вернона, которая ему всегда так нравилась, пока в крохотной кухоньке — совсем рядом — миссис Джудик напевает
«Моя красавица креолка».
С нестерпимо сладостным чувством, с глубоким удовлетворением, переходившим в грустную неудовлетворенность, он видел магнолии в лунном свете, слышал, как под звуки банджо воркуют на плантации темнокожие певцы.
Ему хотелось найти предлог помочь ей, быть к ней поближе и вместе с тем не хотелось нарушать это тихое блаженство.
Он лениво остался сидеть в кресле.
Когда она с хлопотливым видом принесла чай, он улыбнулся:
— Как у вас приятно!
Впервые он не притворялся, был спокойно и ровно приветлив, и ответ ее прозвучал приветливо и спокойно:
— А мне так приятно, что вы пришли.
Вы были так добры, помогли мне найти этот милый дом.
Они согласились, что скоро настанут холода.
Согласились, что картины в доме говорят о культуре.
Они соглашались во всем.
Они даже осмелели.
Они намекали, что у этих современных молодых девушек, ну, честное слово, юбки чересчур коротки!
Они гордились тем, что их не шокирует такая откровенность.
Танис даже решилась сказать:
— Знаю, вы меня поймете… я считаю… мне трудно выразить это как следует, но я думаю, что девушки, которые своей манерой одеваться дают понять, будто они безнравственны, на самом деле дальше этого не идут.
Они только выдают себя, видно, в них нет чуткости по-настоящему женственных женщин.
И, вспоминая Иду Путяк, маленькую маникюршу, которая так нехорошо с ним обошлась, Бэббит восторженно поддакивал; а вспомнив, как нехорошо обошелся с ним весь мир, он стал рассказывать Танис о Поле Рислинге, о Сенеке Доуне, о забастовке.
— Понимаете, как это вышло?
Конечно, мне не меньше других хотелось, чтобы этому сброду заткнули глотку, но надо же, черт возьми, стараться понять и их точку зрения!
Всякий человек ради самого себя должен быть широким, терпимым, как вы считаете?
— Да, да, конечно!
Она сидела на твердом диванчике, сжав руки и наклонившись к нему, вбирая его слова. И, упоенный тем, что его признали и оценили, он продолжал разглагольствовать:
— И тогда я решительно заявил всем в клубе:
«Слушайте, я…»
— Ах, вы — член клуба Юнион?
По-моему, это самый…
— Нет, я член Спортивного.
Я вам так скажу: конечно, меня все время зовут в Юнион, но я всегда говорю:
«Шалишь, брат!»
Меня не расходы пугают, но я не выношу этих старых чудаков.
— О да, я вас понимаю.
Но скажите, что же вы им говорили?
— Да вам, наверно, неинтересно слушать?
Должно быть, я вам до смерти надоел своими жалобами.
Не к лицу такому старому дураку, — разболтался, как мальчишка!
— О, вы еще совсем молодой!