Я уверена… я уверена, что вам никак не больше сорока пяти.
— Да, то есть немногим больше.
Но, честное слово, иногда чувствуешь, что стареешь. Такая ответственность, столько дел…
— О, как я вас понимаю!
— Ее голос ласкал его, обволакивал, как теплый шелк.
— А я чувствую себя такой одинокой, такой бесконечно одинокой, мистер Бэббит!
— Да, видно, нам обоим бывает невесело!
Зато мы с вами чертовски симпатичные люди!
— Да, по-моему, мы гораздо симпатичней всех, кого я знаю!
— Оба рассмеялись.
— Но вы мне доскажите, что вы им сказали там, в клубе!
— Дело было так: понимаете, Сенека Доун — мой приятель — пусть говорят, что хотят, пусть его ругают почем зря, но никто из наших не знает, что Сенни — закадычный друг государственных деятелей с мировым именем, — возьмите, например, лорда Уайкома, знаете, знаменитый английский аристократ.
Мой друг, сэр Джеральд Доук, говорил мне, что лорд Уайком — один из самых выдающихся английских деятелей — да, кажется, это Доук говорил или еще кто-то.
— О!
Вы знакомы с сэром Джеральдом?
С тем, который гостил тут у Мак-Келви?
— Знаком?
Да мы так дружны, что зовем друг друга Джордж и Джерри, мы с ним в Чикаго до того наклюкались…
— Вам, наверно, было весело!
Но… — И она погрозила ему пальцем: — Я вам не разрешаю «наклюкиваться»!
Придется мне взять вас в руки!
— Буду счастлив!
Так вот, я-то знаю, какая важная шишка наш Сенни Доун за пределами Зенита, но, как водится, нет пророка в своем отечестве, а Сенни, старая калоша, до того скромен, что ни единому человеку не расскажет, с какими знаменитостями он якшается вне дома.
Значит, так: во время забастовки подходит к нашему столу Кларенс Драм, важный такой, в своем капитанском мундирчике, словом, разодет в пух и прах, и кто-то ему говорит:
«Приканчиваешь стачку, Кларенс?»
Тут он надулся, как индюк, и ну — орать, так что в читальне было слышно:
«Да, я их скрутил! Вправил их вожакам мозги, они все и разошлись по домам!» —
«Что ж, говорю, хорошо, что без насилия!» —
«Ага! — говорит. — Хорошо, что я за ними смотрел в оба!
А то было бы черт знает что!
У них у всех карманы полны бомб.
Настоящие анархисты!» —
«Глупости, Кларенс, говорю, я сам, своими глазами их видел. Бомб у них, говорю, не больше, чем у зайцев в лесу.
Конечно, говорю, они делают глупости, но вообще-то они такие же люди, как мы с вами!»
И тут Верджил Гэнч или еще кто-то, — нет, это сам Чам Фринк, — знаете, знаменитый поэт, большой мой приятель, — он мне вдруг и говорит:
«Слушайте, говорит, неужели вы защищаете этих забастовщиков?»
Я просто взбесился от того, что человек может такое подумать, клянусь вам, мне даже отвечать ему не хотелось — не стоит обращать на него внимания — и все…
— О, это так умно! — вставила миссис Джудик.
— …но в конце концов я все же ему объяснил:
«Если бы вы поработали с мое в комитетах Торговой палаты, говорю, тогда вы еще имели бы право так разговаривать!
Но все же, говорю, я считаю, что к своему противнику надо относиться по-джентльменски! Да-с, мои милые».
Это их совсем пришибло!
Фринк — я его зову просто Чам, — так тот даже не знал, что сказать!
Но при всем том некоторые из них наверняка решили, что я слишком терпим.
А как по-вашему?
— О, вы так умно себя вели!
И так смело!
Люблю, когда мужчина имеет смелость постоять за свои убеждения!
— Но вы не считаете, что это была глупая выходка?
Надо сказать, многие из этих людей до того осторожны и ограниченны, что у них может возникнуть предубеждение против человека, который прямо высказывает свое мнение!