— Ну и пусть!
В конце концов они непременно станут уважать человека, который заставляет их думать, а при ваших ораторских талантах…
— Вы-то откуда знаете о моих ораторских талантах?
— О нет! Я вам не выдам того, что знаю!
Но, серьезно, вы сами не подозреваете, какой вы знаменитый человек!
— Что вы! Правда, этой осенью я мало выступал.
Расстроило меня это дело Поля Рислинга.
Но вообще-то, знаете, вы первый человек, который по-настоящему меня понял, Танис… ох, простите!
Ну не нахальство ли с моей стороны — называть вас просто Танис!
— О, прошу вас!
Можно, я буду звать вас Джордж?
Подумайте, как приятно, когда два человека обладают… как вам сказать, — одинаковым пониманием и могут отбросить все эти глупые предрассудки, понять друг друга, сблизиться сразу, как корабли, которые встречаются ночью!
— Конечно!
Конечно же!
Он не мог усидеть в кресле, стал ходить по комнате, сел рядом с ней на диванчик.
Но когда он неловко протянул руку к ее хрупким, выхоленным пальцам, она весело сказала:
— Дайте-ка мне сигаретку.
Вы не будете считать бедную Танис очень гадкой, если она закурит?
— Что вы!
Мне это нравится!
Он часто с неодобрением смотрел, как молоденькие девчонки курят в зенитских ресторанах, но из его знакомых курила только жена Сэма Доппелбрау, его легкомысленная соседка.
Он церемонно зажег спичку для Танис, посмотрел, куда бы ее бросить, и незаметно сунул в карман.
— Я уверена, что вам хочется закурить сигару, бедняжка! — проворковала она.
— А вам не помешает?
— О нет!
Я обожаю запах хороших сигар, это так приятно и так… так приятно и так по-мужски.
В спальне есть пепельница, принесите, если вам не трудно!
Он был смущен ее спальней: широкая кровать, покрытая фиолетовым шелком, лиловые в золотую полосу гардины, старинный шкафчик в китайском вкусе и невероятное количество туфель на украшенных бантами колодках, со светлыми чулками при каждой паре.
Он принес пепельницу просто и, как он сам чувствовал, с оттенком веселой непринужденности.
«Конечно, дуб, вроде Верджила Гэнча, наверно, пытался бы сострить насчет того, что она впустила его в спальню, но я отношусь к этому спокойно!»
Впрочем, спокойствие длилось недолго.
Жажда товарищества была удовлетворена, и его мучило желание коснуться ее руки.
Но каждый раз, когда он оборачивался к Танис, ему мешала ее сигарета.
Словно щит вставала она между ними.
Он ждал, пока Танис докурит, но только он успел обрадоваться, что она быстро потушила окурок, как она тут же торопливо сказала:
— А вы дадите мне еще одну сигаретку? — И снова он безнадежно смотрел, как их разделяет бледная завеса дыма и грациозно изогнутая рука Танис.
Теперь его не только мучило любопытство — позволит ли она задержать ее руку (разумеется, как изъявление чистейшей дружбы, не больше!), но ему страстно хотелось этого.
Внешне это напряженное беспокойство ничем не проявлялось.
Они весело говорили о машинах, о поездках в Калифорнию, о Чаме Фринке.
Между прочим, он деликатно намекнул:
— Терпеть не могу типов… то есть терпеть не могу людей, которые напрашиваются к обеду, но у меня предчувствие, что сегодня я буду обедать у очаровательной миссис Танис Джудик.
Впрочем, у вас, наверно, уже назначено штук семь свиданий?
— Как сказать, я просто собиралась в кино.
Надо выйти подышать свежим воздухом.
Она не предлагала ему остаться, но и ничем его не обескураживала.
Он размышлял:
«Надо попробовать!
Она, конечно, разрешит мне остаться, — что-то между нами начинается… нет, нельзя связываться, нельзя, надо бежать».
Но тут же решил:
«Нет, теперь уже поздно!»