И вдруг, в семь часов, он отнял у нее сигарету и крепко сжал ее руку.
— Танис!
Перестаньте дразнить меня!
Мы с вами… Вы понимаете, мы оба — люди одинокие, и нам так хорошо вместе.
По крайней мере, мне!
Никогда мне не было так хорошо.
Разрешите мне остаться.
Я сбегаю в магазин, куплю чего-нибудь — холодного цыпленка или индейку, — и мы чудесно с вами пообедаем, а потом, если вы захотите меня прогнать, я уйду безропотно, как барашек.
— Ну что ж, это будет мило! — сказала она.
И руки не отняла.
Весь дрожа, он сжал ее пальцы и бросился надевать пальто.
В гастрономическом магазине он накупил огромное количество еды, выбирая главным образом то, что подороже.
Из аптеки напротив он позвонил жене:
«Должен подписать контракт с одним человеком, он уезжает в полночь.
Ты не жди, ложись спать.
Поцелуй за меня Тинку».
В предвкушении чего-то необычайного он вернулся в маленькую квартиру.
— Ах, гадкий, гадкий, сколько он накупил еды! — приветствовала его Танис, и голос у нее был веселый, улыбка ласковая.
Он помогал ей в маленькой белой кухоньке — мыл салат, откупорил бутылку с оливковым маслом.
Она велела ему накрыть на стол, и когда он бежал в столовую, а потом искал в буфете ножи и вилки, он чувствовал себя совершенно как дома.
— Одного не могу решить, — объявил он, — что вам надеть к обеду.
То ли самый нарядный вечерний туалет, то ли распустить волосы и надеть короткое платьице, как маленькой девочке.
— О, я буду обедать так как есть, в этом старом шифоновом платьишке, и если бедная Танис вам в таком виде не нравится, можете идти обедать в клуб.
— Не нравится?
— Он погладил ее плечо: — Дитя, вы — самая умная, самая хорошенькая, самая милая женщина на свете!
Ну-с, леди Уайком, разрешите герцогу Зенитскому предложить вам руку и патриархальственно проследовать к монументальственной трапезе!
— Ах, какой вы остроумный, как мило вы шутите!
Когда они окончили импровизированный обед, он выглянул в окно и заявил:
— Очень сыро и холодно.
Нечего вам ходить в кино.
— Пожалуй…
— Хорошо, если б у нас был камин!
Хорошо, если бы лил дождь, а мы с вами сидели бы в старом-престаром домике и за окнами скрипели бы деревья, а в очаге горели огромные поленья. Знаете что?
Давайте пододвинем диванчик к радиатору, вытянем ноги и вообразим, будто это камин!
— Ах, как трогательно!
Большой вы ребенок!
Они пододвинули кушетку к радиатору, уперлись в него ногами — его тяжелые черные башмаки угнездились рядом с ее лакированными туфлями.
В полутьме они говорили о себе, о том, как она одинока, о том, как он запутался, и как чудесно, что они нашли друг друга.
И когда они умолкли, вокруг стало тише, чем в сельской глуши.
Ни один звук не доносился с улицы, кроме шороха колес и отдаленного гула товарных поездов.
Они были одни, в тепле, в уюте, вдали от шумного, докучливого мира.
Он был в таком восторге, что все страхи, все сомнения улетучились. И когда он на рассвете возвратился домой, восторг перешел в блаженную умиротворенность, полную воспоминаний.
29
Уверенность в дружбе Танис Джудик укрепила в Бэббите чувство собственного достоинства.
В Спортивном клубе он решался на многое.
И хотя Верджил Гэнч упорно молчал, остальным завсегдатаям стола «дебоширов» пришлось признать, что Бэббит по неизвестной причине «немножко спятил».
Они громогласно спорили с ним, а он петушился, радуясь такому своеобразному подвижничеству.
Он даже осмелился хвалить Сенеку Доуна!
Профессор Памфри при этом заявил, что шутка зашла слишком далеко, но Бэббит упорствовал:
— Нет!