Нехорошо это выглядит.
Что за чертовщина с тобой творится, Джордж?
— Слишком вы все суете нос в мои личные дела, я и сам про себя того не знаю, что вы…
— Брось ты на меня обижаться, я с тобой откровенно говорю, как друг, прямо в глаза, а не сплетничаю за спиной, как другие.
И еще скажу, Джордж, ты занимаешь видное положение в обществе, и общество требует, чтобы ты и жил как подобает.
Словом, подумай-ка хорошенько и вступай в Лигу Честных Граждан.
Мы еще об этом поговорим.
И он ушел.
Вечером Бэббит обедал в одиночестве.
Ему казалось, что весь Клан Порядочных Людей заглядывает в окна ресторана, шпионит за ним.
Страх сидел с ним рядом, и он уверял себя, что сегодня не пойдет к Танис, и не пошел… до позднего вечера.
30
Прошлым летом миссис Бэббит во всех своих письмах трещала о том, как ей хочется поскорее домой, в Зенит.
Теперь ничего такого в них не было, но мелькнувшая между сухими сообщениями о погоде и болезнях грустная строка «надеюсь, вы без меня прекрасно обходитесь» ясно намекала, что Бэббит, мол, не очень-то жаждет ее приезда.
Он без конца об этом думал:
«Если б я тут, при ней, загулял, как сейчас, ее бы хватил удар.
Надо взять себя в руки.
Надо научиться и жить в свое удовольствие, и не валять дурака.
Мне это не так уж трудно, только пускай такие, как Вердж Гэнч, ко мне не лезут, да и Майре лучше быть от меня подальше.
Бедняжка, видно, здорово истосковалась по дому.
Господи, да разве я хочу ее обидеть!»
В порыве жалости он написал, что все по ней соскучились, и в следующем письме она радостно сообщила, что возвращается.
Он уговаривал себя, что хочет ее видеть.
Он накупил роз, заказал на обед дичь, велел вычистить и отполировать машину.
По дороге с вокзала он еще с воодушевлением рассказывал ей об успехах Теда в баскетбольной команде, но, подъезжая к Цветущим Холмам, уже не знал, о чем говорить, и, всем существом чувствуя, какая она недалекая и бесцветная, думал, сможет ли он остаться хорошим мужем и все-таки хоть на полчасика удрать сегодня вечером в «компанию».
Поставив машину в гараж, он побежал наверх, в знакомую, пахнущую пудрой теплоту ее комнаты и нарочито весело пробасил:
— Помочь распаковать чемодан?
— Нет, я сама.
Она медленно подошла к нему, держа в руках небольшую коробочку, и медленно проговорила:
— Привезла тебе подарок… так, пустяки — новый портсигар.
Не знаю, нужен он тебе или нет.
Сейчас она походила на ту застенчивую девушку, смуглую милую Майру Томпсон, на которой он когда-то женился, и он, чуть не плача от жалости и целуя ее, умоляюще шептал:
— Милая ты моя, милая, да как же «не нужен»!
Еще как нужен.
Ты не знаешь, какое ты мне доставила удовольствие.
Да и старый мой портсигар никуда не годится!
А мысленно он прикидывал, куда ему деть портсигар, купленный неделю назад.
— И ты вправду рад, что я вернулась?
— Бедняжка ты моя, еще что выдумала!
— Мне показалось, что ты не особенно по мне скучал.
После его вранья она снова почувствовала себя крепко связанной с ним.
К десяти часам вечера ему уже не верилось, что она вообще уезжала.
Одно только изменилось: надо было придумать, как остаться добропорядочным мужем, как полагалось на Цветущих Холмах, и вместе с тем продолжать по-прежнему видеться с Танис и с ее «компанией».
Он обещал позвонить Танис в тот же вечер, но сейчас это оказалось трагически невозможным.
Он кружил около телефона, бессознательно протягивал руку, чтобы снять трубку, но не смел рискнуть.
Не мог он и найти предлог, чтобы выскочить из дому в аптеку на Смит-стрит, где был телефон-автомат.
Его мучило это невыполненное обещание, пока он не плюнул на него, сказав себе:
«А какого черта мне волноваться из-за того, что нельзя позвонить Танис?
Может и без меня обойтись.
Я у нее не в долгу.