— Я? Ни черта!
Клянусь жизнью, я обалдел, глядя на всех этих женщин, — так и впились в нее!
Какого черта им слушать всю эту муру, когда можно тратить время на другое…
— Ну, знаешь, лучше уж слушать лекции, чем ездить по загородным ресторанам, курить и пить!
— Не знаю, лучше это или хуже!
Лично я никакой разницы не вижу!
В обоих случаях это просто способ уйти от самих себя — а в наши дни всякий этого хочет!
Я-то, конечно, предпочитаю поразмять ноги, потанцевать как следует, хотя бы в каком-нибудь кабаке, чем сидеть как чучело, будто на тебе слишком тугой воротник, бояться сплюнуть и слушать, как эта Опал треплет языком.
— Знаю я, что ты предпочитаешь!
Любишь всякие кабаки!
Наверно, не вылезал из них, пока меня тут не было!
— Послушай-ка, что-то в последнее время ты даешь себе слишком много воли — сплошная клевета, намеки, как будто я веду двойную жизнь и всякое такое. Надоело мне это, понимаешь? Не желаю больше слушать!
К черту! — Что с тобой, Джордж Бэббит!
Да ты соображаешь, что говоришь!
Боже мой, Джордж, за все годы, что мы вместе, ты никогда так со мной не разговаривал!
— Давно пора!
— С каждым днем ты становишься все хуже и хуже, а теперь стал орать на меня, браниться! Ты бы послушал свой голос — столько злости, ненависти, я просто вся дрожу!
— А, чушь! Брось преувеличивать!
Ничуть я не ору и не ругаюсь!
— Да ты бы себя послушал!
Ты, наверно, не представляешь себе, в каком ужасном тоне ты разговариваешь!
И вообще, никогда в жизни ты так со мной не говорил.
У тебя просто язык не повернулся бы, если б ты так страшно не изменился.
Но в нем все ожесточилось.
С удивлением он понял, что вовсе и не чувствует никакой вины.
Он сделал огромное усилие и заставил себя говорить мягче.
— Глупости, я не хотел тебя обидеть!
— Джордж, да ты понимаешь, что дальше так продолжаться не может? Мы все больше и больше отходим друг от друга, ты становишься все резче и резче.
Я просто не знаю, чем это кончится!
На какой-то миг ему стало жалко ее, такую растерянную, беспомощную, и он подумал, сколько глубоких и сердечных чувств пострадает, если действительно «дальше так продолжаться» не будет.
Но жалость была какой-то смутной, и он тут же подумал:
«А может быть, лучше, если мы… Нет, не развод со всякими неприятностями, а просто отвоевать побольше свободы…»
Она умоляюще смотрела на него, а он вел машину и мрачно молчал.
31
Вдали от жены, возясь в гараже, сметая снег с подножки машины и проверяя, нет ли трещин в шланге, он раскаивался, он огорчался, не понимая, как он мог так напасть на нее, и с нежностью думал, насколько прочнее она связана с его жизнью, чем легкомысленная «компания».
Он пришел к ней, бормоча извинения: «Зря я на тебя напустился», — спросил, не хочет ли она пойти в кино.
Но в темноте кинозала он мрачно думал, что теперь он «навеки пришит к юбке Майры».
Ему доставляло удовольствие мысленно вымещать свою досаду на Танис Джудик.
Черт ее возьми, эту Танис!
Надо же ей было втягивать его во всю эту историю; из-за нее он нервничает, места себе не находит, совсем свихнулся!
Слишком много осложнений!
Кончать надо!
Ему хотелось покоя.
Десять дней он не виделся с Танис, не звонил ей, и она тут же стала оказывать на него давление, которого он не выносил.
Через пять дней после того, как он перестал у нее бывать, ежечасно гордясь своей решимостью и ежечасно воображая, как скучает без него Танис, мисс Мак-Гаун доложила:
— Миссис Джудик у телефона.
Хочет поговорить насчет ремонта.
Танис говорила быстро и спокойно:
— Мистер Бэббит?
Джордж, это Танис.