— Правда?
— Она бросилась к нему, примостилась на ручке его кресла.
Ему ужасно не хотелось принуждать себя к нежности по отношению к ней.
Он погладил ее руку, натянуто улыбнулся и снова развалился в кресле.
— Джордж, я все думаю — ты меня любишь или нет?
— Конечно, люблю, дурочка!
— Правда, солнышко?
Правда, любишь хоть капельку?
— Ясно, люблю.
Иначе разве я торчал бы тут целый вечер?
— Ого, молодой человек! Что за тон!
Не смейте говорить со мной так сердито!
— Нет, я не хотел… — И почти по-детски обиженно он пожаловался: — Господи боже, просто надоело, говоришь обыкновенным голосом, а все тебя попрекают, что ты сердишься.
Петь мне, что ли?
— Кто это «все»?
Каких еще дам вы утешали?
— Слушай, что это за намеки?
В ее голосе звучало смирение:
— Знаю, милый.
Я просто тебя дразнила.
Маленький и не думал сердиться. Маленький просто устал.
Прости гадкую Танис!
Скажи, что любишь, скажи!
— Люблю… Ну да, люблю.
— Да, по-своему! — вызывающе сказала она, и тут же спохватилась: — О милый, прости меня, я не хотела тебя обидеть. Но… но я так одинока!
Я чувствую себя такой бесполезной.
Никому я не нужна, ничего не могу сделать для других.
И знаешь, милый, я такой энергичный человек — было бы только, что делать!
И я еще молода, не правда ли?
Я не старуха!
Правда, я не глупая старуха?
Ему пришлось разуверять ее.
Она гладила его волосы, и он старался сделать довольное лицо, хотя в этом мягком прикосновении он чувствовал настойчивую властность.
Ему становилось невтерпеж.
Хотелось уйти, убежать в суровый, надежный мужской мир, без всяких сантиментов.
Может быть, ее ласковые пальцы вдруг ощутили его брезгливую неприязнь.
Она перестала гладить его и, придвинув скамеечку, села у ног Бэббита, умоляюще глядя на него.
Но часто бывает, что собачья преданность или внезапный детский страх вызывает у мужчины не жалость к женщине, а лишь какое-то раздражение и невольную жестокость. Так и ее самоунижение только злило его.
И он видел, что она уже не молода, что она скоро совсем постареет.
Он ненавидел себя за эти мысли, но не мог от них избавиться.
«Стареет! — с тоской подумал он.
— Стареет!»
Он заметил, как кожа под ее подбородком, у глаз, у кистей рук собирается тонкими складками.
На шее виднелась шершавая кожа, словно крошки от ластика на бумаге.
Стареет!
Годами она моложе его, но тошно смотреть, как она мечтательно подымает свои большие, круглые глаза, «как будто, — с дрожью отвращения подумал он, — тебе объясняется в любви твоя собственная тетушка!».
Внутри у него все переворачивалось:
«Надо кончать эту идиотскую канитель.
Надо с ней порвать.
Она чертовски милая, хорошая женщина, и я ее не могу обижать, но ей будет гораздо легче, если порвать сразу, как ножом отрезать, — чисто хирургическая операция».