Но творческий подъем уже прошел, и эти повседневные дела раздражали Бэббита.
И только на миг он почувствовал себя героем: он вдруг открыл новый способ, как бросить курить.
Он бросал курить не реже чем раз в месяц.
Брался он за это основательно, как подобало солидному гражданину: признавал вред табака, мужественно принимал решение — не курить, составлял планы, как избавиться от этого порока, постепенно урезывая количество сигар, и каждому встречному внушал, как хорошо стать добродетельным.
Словом, он делал все, кроме одного — курить он не бросал.
Два месяца назад он вычертил график, отмечая час и минуту, когда он закуривал, и, с восторгом увеличивая интервалы между каждой сигарой, дошел до трех сигар в день.
Потом этот график куда-то затерялся.
Неделю назад он придумал новую систему: оставлять сигареты и сигары в регистратуре, в нижнем ящике картотеки, которым никто не пользовался.
«Не стану же я, как дурак, лазить туда весь день, перед служащими неловко!» — вполне резонно думал он.
Но дня через три он уже машинально вставал из-за стола, шел к ящику, вынимал сигарету и закуривал ее, даже не замечая, что он делает.
В это утро его вдруг осенило, что ящик слишком легко открывается.
Запереть его — вот это дело!
Он вдохновенно бросился к картотеке и запер в ящик все — сигары, сигареты, даже коробку спичек, а ключ спрятал в свой письменный стол.
Но от этих героических подвигов ему так захотелось курить, что он немедленно вынул ключ, суровым и решительным шагом пошел в регистратуру и достал сигару, спичку — «одну-единственную спичку: если потухнет эта чертова сигара — пусть!».
Когда сигара и вправду потухла, он вынул из ящика еще одну спичку, но в одиннадцать тридцать к нему пришли на совещание покупатель и домовладелец, и тут, разумеется, пришлось предложить им сигары.
Совесть его взбунтовалась:
«А ты-то зачем с ними закуриваешь?» — но Бэббит ее оборвал:
«Не твое дело!
Я занят!
Отучусь постепенно!» Конечно, он не отучился, но от одного сознания, что он борется с этой скверной привычкой, его охватывало блаженное и возвышенное чувство.
С таким ощущением своего душевного величия он бодрым и необычайно приподнятым тоном заговорил по телефону с Полем Рислингом.
Бэббит любил Поля Рислинга больше всех на свете, кроме себя самого и своей дочери Тинки.
Они с Полем учились вместе в университете, жили в одной комнате, но Поль Рислинг, стройный, темноволосый и немногословный, влюбленный в музыку, казался Бэббиту младшим братом, которого нужно баловать и опекать.
После окончания университета Поль вошел в дело своего отца; у него была небольшая фабрика и оптовая торговля толем.
Бэббит искренне верил — и во всеуслышание заявлял об этом всем добрым друзьям, — что Поль мог бы стать великим скрипачом, художником или писателем.
— Вы бы послушали, какие он мне письма писал из Канады! Просто видишь все, как будто сам там был!
Верьте слову — он этим дохлым писакам сто очков вперед даст!
Но разговор по телефону был короткий:
— Южная, три сорок три.
Да нет же, нет!
Я просил — Южная, три сорок три!
Что за чертовщина!
Барышня, неужели нельзя правильно соединить — Южная, три сорок три!
То есть как это не отвечают?
Алло, алло, три сорок три?
Можно мистера Рислинга? Мистер Бэббит у телефона… Ты, Поль?
— Я.
— Это Джордж.
— А-а!
— Ну, как ты, старая калоша?
— В общем, ничего.
А ты?
— Отлично, Полибус!
Какие новости?
— Как будто никаких.
— Где ты пропадаешь?
— Да нигде особенно.
А что у тебя, Джорджи?
— Может, позавтракаем вместе после двенадцати?
— Не возражаю.