— Но… ты так это говоришь, как будто я виновата, что ты гам был.
Я тебя к ней послала, да?
— Да, ты!
— Ну, знаешь, это слишком…
— Ты ненавидишь «чужих», как ты говоришь.
Дай только тебе волю, ты из меня сделаешь такого же старикашку домоседа, как Говард Литтлфилд.
Никогда не позовешь в дом интересных людей, тебе бы только сидеть со старыми чучелами и молоть про погоду.
Ты все делаешь, чтобы я стал стариком.
Так вот, имей в виду, я этого не позволю…
Эти неслыханные обвинения так на нее подействовали, что она огорченно залепетала:
— Что ты, милый, с чего ты взял?
Я не хочу, чтобы ты стал стариком, неправда!
Может быть, в чем-то ты и прав!
Может быть, я не умею заводить новые знакомства.
Но вспомни, как мы иногда уютно и мило проводим время, вспомни наши обеды, кино и все такое…
С истинно мужской хитростью он не только убедил себя, что она его обидела, — голос его звучал так резко и он так напал на жену, что сумел и ее убедить, будто она перед ним виновата, и довел ее до того, что она стала извиняться перед ним за вечер, который он провел у Танис.
Он лег спать довольный, чувствуя себя не только хозяином, но и мучеником в собственном доме.
Правда, когда он ложился, у него мелькнула неприятная мысль, что он, возможно, был не совсем справедлив.
«Стыдно, что я так на нее набросился!
Она по-своему права.
Может быть, и ей не так уж весело живется.
Впрочем, ерунда!
Ей полезно немного встряхнуться!
А я должен быть свободен!
И от нее, и от Танис, и от клубной братии — от всех!
Я сам себе хозяин!»
В таком настроении он пошел в клуб Толкачей и на завтраке, который состоялся на следующий день, держал себя особенно вызывающе.
Перед собравшимися выступал некий член конгресса, который только что вернулся в Америку после исчерпывающего трехмесячного изучения финансов, этнологии, политического строя, лингвистических особенностей, минеральных ресурсов и земледелия Германии, Франции, Великобритании, Италии, Австрии, Чехословакии, Югославии и Болгарии.
Он подробно осветил все эти вопросы и рассказал три анекдота о том, как в Европе неправильно представляют себе Америку, а также с воодушевлением высказался о необходимости не впускать этих невежественных иностранцев в Соединенные Штаты.
— Да, очень содержательная беседа.
Крепко, по-мужски! — сказал Сидни Финкельштейн.
Но Бэббит был недоволен:
— Жульничество!
Пустая болтовня!
И чем ему не угодили иммигранты?
Чушь, будто все они невежды, да и сдается мне, что сами мы — потомки этих иммигрантов!
— Ох, не морочьте мне голову! — сказал мистер Финкельштейн.
Бэббит заметил, что доктор А.-И.Диллинг, насупившись, прислушивается к его словам через стол.
Доктор Диллинг был одним из самых влиятельных членов клуба Толкачей.
Он был не терапевтом, а хирургом — специальность гораздо более романтическая и видная.
Это был огромный, внушительный человек, с копной черных волос и густыми черными усами.
В газетах часто писали о его операциях. Он был профессором на кафедре хирургии в университете штата, обедал в самых знатных домах Зенита на Ройял-ридже, и ходили слухи, что у него несколько сот тысяч долларов.
Бэббит не мог вынести, что такая выдающаяся личность неприязненно косится на него.
Он торопливо стал расхваливать остроумие члена конгресса, обращаясь к Сидни Финкельштейну, но так, чтобы слышал доктор Диллинг.
К концу этого же дня три человека явились в кабинет Бэббита, как являлся Комитет Бдительности в далекие времена Гражданской войны.
Все это были видные, деятельные люди, важные шишки в зенитском обществе: доктор Диллинг — хирург, Чарльз Мак-Келви — подрядчик и, что неприятнее всего, седобородый полковник Резерфорд Сноу — владелец «Адвокат-таймса».
Их присутствие подавляло Бэббита, и он сразу почувствовал себя ничтожным и маленьким.
— А-а, очень рад, садитесь, пожалуйста, чем могу служить? — забормотал он.
Но они не сели, не заговорили о погоде.
— Бэббит, — начал полковник Сноу, — мы пришли от Лиги Честных Граждан.