— Я имею в виду порядочных людей.
— А ну их к… И вообще, на эту Лигу просто пошла мода.
Сколько таких организаций возникало с шумом, с треском — весь мир хотели перевернуть, а потом они рассыпались, словно их и не было!
— Но если сейчас все вступают, то и тебе следует…
— Ничего не следует!
Прошу тебя, Майра, перестань меня пилить!
Надоела мне эта проклятая Лига!
Честное слово, лучше бы я вступил в нее с самого начала, когда Вердж мне предлагал, и делу конец.
Да я бы и сегодня согласился, если бы этот их комитет не пытался меня застращать, и клянусь честью, пока я еще свободный, независимый американский гражд…
— Джордж! Ты разговариваешь как наш немец-истопник!
— Ах, так!
Тогда я совсем с тобой не желаю говорить!
Вечером ему до смерти захотелось повидать Танис Джудик, найти в ней сочувствие и поддержку.
После того как вся семья ушла наверх, он даже попытался позвонить ей, но так волновался, что, когда швейцар подошел, он невнятно забормотал:
«Ничего… позвоню позже», — и повесил трубку.
Если Бэббит был не вполне уверен, что Верджил Гэнч его избегает, то насчет Уильяма Вашингтона Иторна никаких сомнений быть не могло.
Утром, когда Бэббит ехал в контору, он обогнал машину Иторна, в которой великий банкир в расслабленном величии восседал позади своего шофера.
Бэббит помахал рукой, крикнул:
— С добрым утром!
Иторн пристально посмотрел на него и не сразу ответил ему кивком, в котором выразил больше презрения, чем если б он демонстративно отвернулся.
Компаньон и тесть Бэббита явился в десять часов.
— Слушай, Джордж, говорят, ты тут устроил чистый цирк, отказался вступить в ЛЧГ, когда тебя просил сам полковник Сноу!
Какого черта ты затеял — хочешь фирму погубить, что ли?
Уж не думаешь ли ты, что эти заправилы потерпят, чтоб ты шел против них и трепал языком насчет своей «терпимости»?
— А, ерунда, Генри Т., вы начитались бульварщины.
Только в книгах расписывают всякие там заговоры против свободомыслящих людей.
У нас свободная страна.
Каждый может делать, что ему угодно.
— Конечно, никаких заговоров нет.
Кто говорит о заговорах?
Но если про тебя станут думать, что ты пустельга, ненадежный малый, с тобой никто дела иметь не захочет, понятно?
Стоит только пойти слухам, что у тебя мозги набекрень, и наша фирма погибнет как пить дать; никаких заговоров и выдумок не надо — такого этим писакам за целый месяц на досуге не придумать!
В этот же день зашел старый знакомый, верный Конрад Лайт, веселый скупердяй, и, когда Бэббит предложил ему купить несколько участков во вновь застраивающемся районе, Дорчестер, Лайт торопливо, даже слишком торопливо сказал:
— Нет, нет, не хочу, ничего нового затевать не буду!
Неделю спустя Бэббит узнал через Генри Томпсона, что заправилы Транспортной компании подготовляют новую аферу с земельными участками, но проводить ее будет не фирма «Бэббит и Томпсон», а фирма «Сандерс, Торри и Уинг».
— По-моему, теперь и Джек Оффат на тебя косится — очень уж плохо о тебе говорят!
А Джек — прожженный, матерый делец, он и посоветовал этим транспортникам обратиться к другому посреднику.
Нет, Джордж, тебе надо принять меры! — Томпсон весь трясся от волнения.
Бэббит сгоряча согласился с ним.
Конечно, про него болтают чепуху, но все же… Он решил вступить в Лигу Честных Граждан, как только ему снова предложат, и в свирепой решимости ждал этого.
Но никто ему не предлагал.
Его игнорировали.
Он не мог набраться смелости и пойти попроситься в Лигу и утешался робким хвастовством, что пошел против всего города — и хоть бы что!
Ему-то никто не посмеет диктовать, о чем думать и как себя вести!
Но больше всего его задело, когда королева всех стенографисток, мисс Мак-Гаун, вдруг ушла от него, хотя предлог у нее был весьма благовидный — ей необходимо отдохнуть полгодика и сестра у нее хворает.
Ему было очень не по себе с ее преемницей, мисс Хавстад.
Имя мисс Хавстад никто в конторе так и не узнал.
Казалось невероятным, что у нее есть имя, возлюбленный, пудреница, пищеварение.
Она была настолько безличной, эта тонкая, белесая, старательная шведка, что самая мысль, будто она может возвращаться с работы в обыкновенный дом и есть обыкновенное рагу, казалась непристойной.
Она походила на отлично смазанную, эмалированную машинку, и ее надо было бы каждый вечер протирать и прятать в стол, где лежали ее тончайшие, острейшие карандаши.