Дать тебе соды?
— Нет… боюсь, не поможет… Вчера вечером мне было худо, да и позавчера, а потом прошло, я уснула. Меня грузовик разбудил.
Голос у нее с трудом пробивался сквозь боль, как корабль сквозь бурю.
Он испугался.
— Я позову доктора!
— Нет, нет!
Пройдет!
Дай-ка мне пузырь со льдом.
Он пошел в ванную за пузырем, потом на кухню — взять лед.
Ночное путешествие казалось ему страшноватым, но, разбивая кусок льда кухонным ножом, похожим на кинжал, он чувствовал себя спокойным, уверенным, храбрым, и прежняя ласка звучала в его голосе, когда он, кладя пузырь со льдом на живот Майры, бормотал:
— Ну вот, ну вот, теперь все в порядке!
Он лег в постель, но уснуть не мог.
Снова он услышал, как стонет жена.
Он вскочил, побежал к ней, заботливо спросил:
— Все еще болит, дружок?
— Да, схватывает, никак заснуть не могу.
Голос у нее был совсем слабый.
Он знал, как она боится докторов, их диагнозов, и, ничего не говоря, на цыпочках спустился вниз, позвонил доктору Эрлу Паттену и стал ждать его, дрожа от холода и пытаясь читать расплывавшиеся перед глазами строчки какого-то журнала, пока не подъехала машина доктора.
Доктор был моложав и профессионально бодр.
Он вошел с таким видом, будто стоял солнечный летний день.
— Что, Джордж, маленькие неприятности, а?
Как она сейчас? — сказал он деловито, с подчеркнутой, чем-то раздражающей веселостью, швыряя пальто на кресло и грея ладони у радиатора.
Он сразу взял все в свои руки.
Бэббит почувствовал себя лишним и незначительным, идя за доктором в спальню, и когда Верона заглянула в дверь, испуганно спрашивая: «Что случилось, папа? Что такое?» — ей ответил не отец, а доктор, весело бросивший: «А, немножко живот схватило!»
Осмотрев миссис Бэббит, доктор с игривым задором сказал:
— Что, побаливает?
Сейчас я вам дам снотворного, и к утру вы поправитесь.
Я сразу после завтрака заеду!
Но, спустившись к Бэббиту, ожидавшему внизу, доктор вздохнул:
— Не нравится мне ее живот.
Прощупывается какое-то напряжение, очевидно, ткани воспалены.
Скажите, ей не удаляли аппендикс?
Угу.
Впрочем, беспокоиться нечего.
Утром я приеду пораньше, а пока что пусть отдыхает.
Я ей сделал укол.
Спокойной ночи.
И тут черный страх навалился на Бэббита.
Все его обиды, все душевные трагедии, которые он так бурно переживал, сразу показались ничтожными и нелепыми перед лицом вечных и непреодолимых реальностей, обычных, житейских реальностей — перед болезнью, угрозой смерти, долгим ночным бдением и нерасторжимыми, прочными узами совместной жизни.
Он тихо вошел к жене.
И пока она лежала в жарком забытьи под действием морфия, он сидел на краю кровати, держа ее руку, и впервые за много недель ее рука доверчиво покоилась в его руке.
Потом, завернувшись в купальный халат и в бело-розовую покрышку от диванчика, нелепый, весь обмякший, он опустился в кресло.
В полусвете спальня казалась таинственной, занавеси походили на притаившихся разбойников, туалет — на замок с башнями.
Пахло косметикой, свежим бельем, сном.
Он засыпал и просыпался, засыпал и просыпался без конца.
Он слышал, как она вздыхает и ворочается во сне. Ему хотелось как-то решительно и быстро ей помочь, но мысли расплывались, он снова засыпал, чувствуя, как ломит все кости.
Ночь тянулась бесконечно.
Когда рассвело и как будто дежурить было уже незачем, он крепко уснул, но рассердился, когда его застала врасплох Верона: она разбудила его, взволнованно спрашивая:
— Что с ней, папа? Что с мамой?
Майра уже не спала, в утреннем свете ее лицо казалось бледным и безжизненным, но теперь он уже не сравнивал ее с Танис, для него она была не просто женщина, которую можно противопоставлять другим женщинам, — она была его собственным я, и если он осуждал ее или бранил, то это было все равно что осуждать и бранить самого себя, пристрастно, без снисхождения, но не надеясь — да, в сущности, и не желая — посягнуть на неизменную сущность брака.