Мне же больно… Болит, как… как черт!
Проклятый обогреватель, раскалился, чтоб ему… В аду и то прохладнее!
Смотри!
След остался!
И пока они ехали в больницу св.Марии, где сестры уже готовили инструменты для операции, чтобы спасти Майре жизнь, она утешала Бэббита и целовала обожженное место на руке, чтобы оно не болело, а он отмахивался с напускной грубостью, радуясь, что с ним так нянчатся.
Карета въехала под арку больничных ворот, и Бэббит сразу превратился в ничто. Перед ним, как в кошмаре, промелькнула вереница коридоров, устланных пробковыми матами, двери, за которыми виднелись старухи, сидящие на кроватях, потом лифт, потом — предоперационная с молодым врачом-практикантом, презирающим всех мужей на свете.
Бэббиту позволили поцеловать жену. Он видел, как худая сестра наложила маску на рот и нос, он весь съежился от сладкого предательского запаха. Потом его выставили в лабораторию, и, сидя на высоком табурете, неподвижно, как оглушенный, он хотел только одного — снова увидеть ее, повторить, что он всегда ее любил, ни единой секунды не любил другую, ни на кого не взглянул.
Во всей лаборатории он видел только какой-то разлагающийся препарат в банке с помутневшим спиртом.
Его тошнило, но он не мог отвести глаз от банки.
Он больше страдал от вида препарата, чем от ожидания.
Мысли плавали в пустоте, непрестанно возвращаясь к этой страшной банке.
Он хотел удрать от нее и отворил дверь направо, надеясь попасть в обычную, деловую канцелярию.
И вдруг понял, что перед ним — операционная.
Он сразу увидел все — доктора Диллинга, непохожего на себя в белом халате и маске, склонившегося над стальным столом на винтах и колесиках, сестер, державших лотки и ватные тампоны, и что-то закутанное в простыни: мертвенно-бледный подбородок, белую груду и посреди — квадрат бледного тела, с разрезом, слегка кровенившимся по краям и с торчавшими оттуда пинцетами и зажимами, похожими на присосавшихся паразитов.
Он торопливо закрыл двери.
Может быть, испуг и раскаяние, терзавшие его ночью и утром, не проникли до самой глубины его существа, но это нечеловеческое погребение всего, что в жене было трогательно-человечного, потрясло его так, что он, съежившись на высоком табурете в лаборатории, поклялся в верности Майре… в верности Зениту, клубу Толкачей… верности всему, во что верил Клан Порядочных Людей.
Послышался ободряющий голос сестры:
— Все в порядке!
Блестящая операция!
Она быстро поправится.
Вот проснется после наркоза — сможете ее повидать.
Теперь она лежала на какой-то странно приподнятой кровати, лицо у нее болезненно пожелтело, но темно-красные губы слегка шевелились.
Только тут он по-настоящему поверил, что она жива.
Она что-то пробормотала.
Он наклонился и услышал, как она со вздохом шепнула:
— Трудно достать настоящий кленовый сироп для оладий!
Он неудержимо расхохотался; сияя улыбкой, он с гордостью сообщил сиделке:
— Подумайте только! Говорит о кленовом сиропе!
Клянусь честью, закажу сто галлонов прямо из Вермонта!
Она выписалась из больницы через семнадцать дней.
Каждый вечер он навещал ее, и в долгих разговорах между ними установилась прежняя близость.
Однажды он намекнул на свои отношения с Танис и ее компанией, и Майру распирало от гордости при мысли, что Порочная Женщина околдовала ее бедного Джорджа.
И если когда-нибудь он сомневался в своих соседях, в непобедимом обаянии этих превосходных людей, то теперь он уверовал в них окончательно.
— Что-то не видно, — говорил он, — чтобы Сенека Доун принес цветы или зашел навестить мою супругу! Зато жена Говарда Литтлфилда принесла в больницу свое изумительное желе (на настоящем вине!). Орвиль Джонс часами выбирал книги, которые любила миссис Бэббит, — красивые романы из красивой жизни нью-йоркских миллионеров и вайомингских ковбоев. Луэтта Свенсон связала ей розовую домашнюю кофточку, а Сидни Финкельштейн и его веселая кареглазая хохотушка жена выбрали в подарок самую красивую ночную рубашку во всем магазине Парчера и Штейна.
Знакомые давно перестали шептаться о нем, подозревать его.
Каждый день члены Спортивного клуба осведомлялись о здоровье миссис Бэббит.
Члены клуба, которых он даже не знал по фамилии, останавливали его, спрашивая:
— Ну, как ваша супруга?
Бэббиту казалось, что с пустынных мрачных гор он спустился в душистую теплую долину с уютными домиками.
Как-то днем Верджил Гэнч подошел к нему:
— Собираешься к шести в больницу?
Мы с женой тоже хотим забежать.
Они действительно забежали.
Гэнч был так остроумен, что миссис Бэббит взмолилась, чтобы он «ради бога не смешил ее, иначе у нее, честное слово, шов разойдется!».
Когда они вышли, Гэнч дружелюбно сказал:
— Джордж, старина, ты чего-то на всех огрызался в последнее время.
Не знаю почему, да и не мое это дело.
Но теперь ты как будто опять молодцом, так почему бы тебе не вступить к нам, в Лигу Честных Граждан, а, дружище?
Там здорово весело, да и твой совет нам частенько нужен!
И в этот миг Бэббит, чуть не плача от радости, что его уговаривают, а не запугивают, и что можно, не роняя собственного достоинства, больше не сопротивляться и дезертировать со спокойной душой, навсегда перестал быть комнатным революционером.