— Ага. Джордж, крыть нечем! — сказал Финкельштейн.
— А я, знаете, что слыхал, друзья: заходит супружница Джорджа в отдел мужского белья, у Парчера, купить мужу воротнички, и не успела сказать номер, а приказчик уже подает ей тринадцатый.
«Откуда вы знаете, что он носит тринадцатый номер?» — спрашивает миссис Бэббит, а тот ей говорит:
«Если мужчина посылает жену покупать ему воротнички, мадам, значит, он наверняка носит тринадцатый номер!»
Здорово, а?
Неплохо сказано!
Что, съели, Джордж?
— А я… — Бэббит пытался придумать такую же безобидную колкость, но вдруг замолчал и уставился на двери.
В клуб входил Поль Рислинг.
Бэббит крикнул:
«До скорого, друзья!» — и заторопился навстречу Полю.
Теперь Бэббит был уже не капризный ребенок, как утром во сне, не домашний тиран в столовой, не матерый делец на совещании с Лайтом и Парди, не крикливый Славный Парень, шутник и душа человек из Спортивного клуба.
Он сразу стал старшим братом Поля Рислинга, готовым защищать его и восторгаться им с гордой, доверчивой влюбленностью, которая была сильнее всякой другой любви.
Они с Полем торжественно пожали друг другу руки; они улыбнулись с таким смущением, будто не виделись три года, а не три дня. Но говорили они так:
— Ну, как, старый ворюга?
— Ничего как будто.
А ты, дохлая курица?
— Сам старый ошметок! У меня-то все отлично!
Убедившись таким образом во взаимной привязанности, Бэббит буркнул:
«Хорош тип, нечего сказать!
Опоздал на целых десять минут!» — на что Рислинг фыркнул:
«Твое счастье, что ты вообще удостоился позавтракать с порядочным человеком!»
Оба засмеялись и пошли в умывальную, похожую на термы Нерона, где над тяжелыми мраморными умывальниками склонялись ряды мужчин, словно преклоняясь перед собственными отражениями в массивных зеркалах.
Густые, самодовольные, внушительные голоса отдавались от мраморных стен, гудели под потолком, выложенным молочными с палевой каемкой плитками: это хозяева города — короли страховых обществ, юриспруденции, минеральных удобрений и автомобильных шин — устанавливали законы для Зенита, возвещая, что погода сегодня теплая, да, прямо весенняя, что заработки рабочих слишком высоки, а проценты по закладным слишком низки, что Бэйб Рут, знаменитый бейсболист, — благороднейший человек и что «эти черти в театре „Водевиль“ действительно актеры что надо!».
И хотя обычно Бэббит гремел уверенней и внушительней всех, сейчас он молчал.
В присутствии темноволосого, сдержанного Поля Рислинга он чувствовал себя неловко, и ему хотелось быть спокойным, ровным, тактичным.
Холл Спортивного клуба был построен в готическом стиле, умывальная — в стиле ампир, гостиная — в испанском, а читальня представляла смесь китайщины и чиппендейла. Но жемчужиной клуба была столовая — шедевр самого популярного архитектора Зенита, Фердинанда Рейтмана, — высокая, до половины обшитая дубом, со стрельчатыми окнами в стиле Тюдоров, стеклянным фонарем, безменестрельной галереей менестрелей и гобеленами, на которых якобы изображалось пожалование Хартии Вольностей.
Открытые потолочные балки были отделаны ручным способом в автомобильных мастерских Джека Оффата, задвижки и петли были фигурного чугуна, панели прикреплены деревянными, обточенными вручную болтами. В конце комнаты красовался каменный готически-геральдический камин, очень глубокий, про который в брошюре, рекламирующей клубы, было сказано, что он не только больше всех каминов во всех старинных замках Европы, но и тяга в нем несравненно более усовершенствованная.
Кроме того, камин был и гораздо чище других, так как его никогда не топили.
Почти все столы были чудовищных размеров, и за ними легко помещалось человек двадцать или тридцать.
Обычно Бэббит садился поближе к дверям, вместе с Гэнчем, Финкельштейном, профессором Памфри, своим соседом — Говардом Литтлфилдом, поэтом и агентом по рекламе — Т.Чамондли Фринком и Орвилем Джонсом, чья прачечная по всем статьям занимала первое место в Зените.
Эта компания была чем-то вроде клуба внутри клуба, и ее члены игриво окрестили себя «дебоширами».
И сегодня, когда Бэббит проходил мимо стола, «дебоширы» орали ему вслед:
«Давай сюда! Садись с нами!
Что-то вы с Полем носы задрали! Брезгуете нами, бедняками!
Боишься, Джорджи, — вдруг нагреют на бутылку минеральной!
Задаетесь, братцы, нехорошо. Избегаете нас, что ли?»
— Еще бы! — загремел в ответ Бэббит.
— Нам наша репутация дорога — еще увидят, что сидим с вами, скупердяями! — И он решительно направился с Полем к одному из маленьких столиков под галереей менестрелей.
Он чувствовал себя виноватым.
В зенитском Спортивном клубе уединяться от компании считалось весьма дурным тоном.
Но ему хотелось побыть с Полем наедине.
Сегодня утром он ратовал за легкие завтраки и потому заказал себе только баранью котлетку по-английски, редиску, горошек, яблочный пирожок, сыр и кофе со сливками и, помявшись, добавил, как всегда:
«М-ммм… пожалуй… дайте-ка мне еще порцию жареного картофеля!»
Когда подали котлету, он основательно посолил и поперчил ее — он всегда, не пробуя, клал в мясо много соли и перцу.
Поговорили о том, что весна уже похожа на весну, о преимуществах электрических зажигалок, о действиях нью-йоркского муниципалитета.
И только когда Бэббит, до отвала наевшись жирной баранины, погрустнел, он стал изливать душу:
— Обтяпал сегодня неплохое дельце с Конрадом Лайтом, положил в карман пятьсот кругленьких — казалось бы, все хорошо, все отлично.
Да вот — сам не знаю, что со мной творится!
То ли весенняя лихорадка, то ли поздно засиделся вчера у Верджила Гэнча, а может, просто измотался за зиму, не знаю, но только весь день меня тоска грызет.