Знаешь, как она меня пилит, пилит, пилит без конца, как вечно требует, чтоб я ей покупал все, что можно и чего нельзя, знаешь ее полнейшую безответственность, а когда я пытаюсь ей что-нибудь втолковать, она начинает разыгрывать такую королеву, что даже меня сбивает с толку, и я одно долблю без конца: «зачем ты так говоришь?» и «я не то хотел сказать».
И еще, Джорджи: ты знаешь, я непривередлив, во всяком случае, в еде.
Конечно, ты всегда меня попрекаешь, что я люблю дорогие сигары, а не эти «Флер-де-Капустос», которые ты куришь…
— Ладно, ладно!
Вполне приличные сигарки.
Кстати, я тебе говорил, что бросаю ку…
— Да, да, говорил… Понимаешь, если меня плохо кормят, я готов терпеть.
Могу съесть и пережаренный бифштекс, и консервированный компот с покупным пирогом — дивный десерт, правда? Но чего я не могу — это сочувствовать Зилле, что из-за ее паршивого характера у нас ни одна кухарка не живет, а самой ей готовить некогда: еще бы, все утро занята, валяется в грязном кружевном капоте и запоем читает про красавцев с Дикого Запада.
Вот ты всегда говоришь насчет нравственности и, очевидно, подразумеваешь единобрачие.
Для меня ты всегда был непоколебимой скалой, но на самом деле ты простак.
Ты любишь…
— Эй, эй, милый, что это еще за «простак»? Ты поосторожней!
Я тебе вот что скажу…
— …любишь делать серьезное лицо и объявлять во всеуслышание, что «долг всякого порядочного гражданина — быть строго нравственным и подавать тем самым пример всему обществу».
Ей-богу, ты так серьезно защищаешь нравственные устои, Джорджи, старина, что мне даже неприятно думать, до чего ты, наверно, сам в душе безнравственный человек.
Ну что ж, проповедуй…
— Погоди, погоди!
Как это ты…
— …проповедуй всякие добродетели, милый друг, но поверь мне, если бы не твоя дружба и не вечера, когда я могу поиграть на скрипке с Террилом О'Фаррелом, под его виолончель, и если бы не те славные девчушки, которые помогают мне забыть это гнусное издевательство, называемое «респектабельной жизнью», я бы давно повесился!
А мои дела!
Торговать толем!
Крыть коровники!
Нет, я не говорю, что мне совсем не доставляет удовольствия вести игру, обставлять, скажем, профсоюзы, получать большие деньги, расширять дело.
Но что пользы?
Ты понимаешь, что мое дело, в сущности, не торговать.
И у тебя то же самое.
Основное наше занятие — перервать глотку сопернику и заставить покупателей платить за это!
— Перестань, Поль!
Ей-богу, эти разговоры попахивают социализмом!
— Нет, конечно, я не то хочу сказать… Ясно: здоровая конкуренция, побеждает лучший, естественный отбор — и все-таки… Все-таки знаешь что: возьми всех наших знакомых, хотя бы тех, кто сейчас тут, в клубе, все они с виду вполне довольны своей семейной жизнью и своим делом, до небес превозносят Зенит и Торговую палату и проповедуют рост населения до миллиона!
Но я готов душу прозакладывать, что, если б можно было прочитать их мысли, стало бы видно, что треть из них вполне довольна и женами, и детьми, и конторами, и приятелями, другая треть — чем-то недовольна, но даже себе не признается, а остальные просто-напросто несчастные люди и знают это сами.
Они ненавидят все это рвачество, суету, гонку, им надоели жены, детей они считают болванами — во всяком случае, к сорока — сорока пяти годам им все надоедает, они ненавидят свое дело и с удовольствием бросили бы все. Ты думал когда-нибудь, откуда столько «таинственных» самоубийств?
Думал, почему Солидные Граждане удирали на войну?
По-твоему, из одного патриотизма, что ли?
Бэббит презрительно хмыкнул:
— А ты чего ждал?
Что ж, по-твоему, нам жизнь дана, чтоб развлекаться и, как это говорится, «на ложе лени возлежать»?
По-твоему, человек создан только для счастья?
— А разве нет?
Впрочем, мне еще не попадался мудрец, который бы знал, на кой черт создан человек.
— По-моему, это общеизвестно — и не только из Библии, просто здравый смысл подсказывает: кто не трудится, не выполняет свой долг, даже если его иногда и берет тоска, тот просто слюнтяй!
Баба он, вот что!
А ты, в сущности, из-за чего копья ломаешь?
Говори прямо!
Неужели ты серьезно считаешь, что, если человеку надоела жена, он имеет право ее бросить и удрать или удавиться?
— О господи, да почем я знаю, на что человек «имеет право»?
Почем я знаю, как избавиться от тоски?
Если б я знал, я был бы единственным философом, способным врачевать человеческие души.
Знаю только, что из десяти человек лишь один откровенно признается, что жизнь — скука, и к тому же бессмысленная. И еще знаю, что, если бы мы не сдерживались и хоть изредка откровенно об этом говорили, вместо того чтобы быть тихими, терпеливыми и верными до шестидесяти лет, а потом быть тихими, терпеливыми и мертвыми до скончания века, жизнь, может быть, стала бы веселее.
И они пошли философствовать.