Сопровождая выбор галстука многословным комментарием, обращенным к миссис Бэббит (которая с акробатической ловкостью прикалывала сзади блузку к юбке английской булавкой и ни слова не слышала), он отдал предпочтение вишневому галстуку перед пестрым произведением искусства, где коричневые арфы без струн переплетались с пушистыми пальмами, и заколол выбранный галстук булавкой в виде змеиной головы с опаловыми глазами.
Чрезвычайным событием явилось перекладывание всех вещей из карманов коричневого костюма в карманы серого.
К своим вещам Бэббит относился серьезно.
Он видел в них вечные ценности, такие же, как бейсбол или республиканская партия.
Среди этих вещей были вечная ручка и серебряный карандаш, у которого всегда не хватало грифеля; носил он их в правом верхнем кармане жилетки.
Без них он чувствовал бы себя просто голым.
На часовой цепочке висел золотой перочинный ножик, серебряная машинка для сигар, семь ключей, из которых два — неизвестно откуда, и, кроме того, прекрасные часы.
Сбоку при часах болтался большой желтоватый зуб лося — знак принадлежности к Благодетельному и Покровительственному ордену Лосей.
Самым важным предметом, однако, был карманный блокнот, новейший деловой блокнот, где были записаны адреса давно позабытых людей и квитанции почтовых переводов, давным-давно полученных адресатами; там же лежали пересохшие марки, вырезки со стихами Т.Чамондли Фринка и газетными передовицами, из которых Бэббит черпал и свои политические убеждения, и набор ученых слов; кроме того, там были записки с напоминанием — сделать то, чего он никогда делать не собирался, и, наконец, красовалась непонятная запись — Д.С.С.
Д.М.У. П.Д.Ф.
Однако портсигара у Бэббита не было.
Никто не догадывался презентовать ему портсигар, поэтому он привык обходиться без него и всех, кто имел портсигары, считал неженками.
После всего он воткнул в петлицу значок клуба Толкачей.
С лаконичностью, присущей великому искусству, на значке было выбито всего два слова:
«Толкай вперед!»
Благодаря этому значку Бэббит чувствовал себя честным человеком, значительным человеком.
Значок связывал его с Хорошими Людьми, с людьми порядочными, приятными, имевшими вес в деловых кругах.
Значок заменял ему Крест Виктории, ленточку Почетного легиона, эмблему студенческой корпорации.
К сложности одевания примешивались и другие заботы.
— Мне нынче что-то не по себе, — сказал он.
— Должно быть, слишком плотно пообедал.
И зачем ты подаешь эти жирные оладьи с бананами?
— Но ты же сам просил!
— Мало ли чего… Когда человеку за сорок, он должен следить за пищеварением.
Сколько людей пренебрегают своим здоровьем!
Говорю тебе: после сорока — ты дурак, если сам не врач — я хочу сказать, если ты сам себе не врач.
Слишком мало обращают внимания на диету.
А по-моему… ну конечно, после работы человеку надо поесть как следует, но нам с тобой не вредно бы завтракать второй раз полегче.
— Что ты, Джорджи, я и так всегда ем дома самые легкие завтраки!
— Намекаешь, что я на службе жру как свинья?
Да, там поешь, как же!
Ты бы не то запела, если бы тебе пришлось есть пакость, которую нам подают в Спортивном клубе!
А сегодня утром мне было по-настоящему плохо.
Какая-то странная боль с левой стороны — нет, это все-таки не аппендицит, как по-твоему?
А вчера вечером, когда я ехал к Верджу Гэнчу, у меня что-то и желудок побаливал.
Вот тут, в этом месте — такая, знаешь, острая, внезапная боль… Куда я девал эту монетку?..
Слушай, почему ты так редко подаешь к завтраку чернослив?
Конечно, вечером я съедаю яблоко — как говорится, «по яблоку на день, и доктор не надобен», — но все-таки обязательно следовало бы подавать чернослив вместо всякой этой стряпни.
— В прошлый раз, когда подали чернослив, ты к нему и не притронулся.
— Что ж, значит, не хотелось!
Впрочем, я все-таки как будто съел несколько штук.
В общем, повторяю, все это очень существенно. Вот вчера я так и говорил Верджу Гэнчу: не умеют люди заботиться о пищеваре…
— Позовем Гэнчей к нам обедать на той неделе?
— Непременно, еще бы!
— Тогда вот что, Джордж, очень прошу тебя — надень к обеду новый смокинг.
— Чушь!
Кто это придет в парадном костюме?
— Все придут!
Помнишь, как ты не надел смокинг к ужину у Литтлфилдов, а все другие пришли разодетые; вспомни, как неловко ты себя чувствовал.
— Еще чего — неловко!