С виду мужчины меньше походили друг на друга: Литтлфилд — типичный ученый, высокий, с лошадиным лицом; Чам Фринк — маленький человечек с мягкими, мышиного цвета волосами, подчеркивавший свою поэтическую профессию моноклем на шелковом шнурке; Верджил Гэнч — широкоплечий, с черным ежиком волос; Эдди Свенсон — рослый лысоватый молодой человек, чей изысканный вкус выразился в черном муаровом жилете со стеклянными пуговицами; Орвиль Джонс — солидный, коренастый, очень значительного вида мужчина с льняными усиками.
Но все они были такие упитанные, такие вымытые, все так бодро кричали: «Здорово, Джорджи!» — что казались если не родными, то двоюродными братьями; и как ни удивительно, но чем больше ты знакомился с женщинами, тем меньше они казались похожими друг на друга, а чем больше узнавал мужчин, тем больше казалось, что они все на один образец.
Питье коктейлей было такой же церемонией, как и приготовление.
Гости ждали их с затаенным беспокойством и с надеждой, натянуто соглашаясь, что погода действительно теплая, но в то же время довольно холодно, а Бэббит все еще и не заикался о выпивке.
Но когда пришла запоздавшая чета — на этот раз опоздали Свенсоны, — Бэббит позволил себе намек:
— Ну, как, друзья, способны вы кой в чем нарушить закон?
Все взглянули на Чама Фринка, признанного властителя дум.
Фринк дернул шнур монокля, как звонок, откашлялся и сказал то, чего от него и ждали:
— Знаете, Джордж, я человек законопослушный, но, говорят, Верджил Гэнч — настоящий бандит, а он, конечно, сильнее меня, и я просто не представляю, что делать, если он меня заставит пойти на преступление!
Гэнч сразу загрохотал:
«Что ж, попробую!» Но Фринк поднял руку и продолжал:
— Так что, если вы с Верджем будете настаивать, Джорджи, я поставлю мою машину там, где не положено, я ни минуты не сомневаюсь, что вы именно об этом преступлении и говорите!
Поднялся смех, шутки.
Миссис Джонс уверяла, что «мистер Фринк — умора!
Можно подумать, что он — невинный младенец!».
Бэббит шумел больше всех:
— И как вы только угадали, Чам?
Ну, погодите, сейчас я пойду принесу… ключи от ваших машин!
Среди общего веселья он внес долгожданные дары: сверкающий поднос с бокалами и в центре — мутно-желтый коктейль в громадном графине.
Мужчины наперебой говорили:
«Ого, посмотрите-ка!» — или:
«Ох, прямо дрожь берет!» — или:
«Ну-ка, пропустите меня!»
Но Чам Фринк, человек многоопытный и привыкший к превратностям судьбы, вдруг испугался, что в графине просто фруктовый сок, сдобренный разведенным спиртом.
Он робко ждал, пока Бэббит, весь в поту от восторга, протянет ему стакан от своих щедрот, но, пригубив коктейль, восторженно пропищал:
— О, боже, не будите меня!
Все это сон, но я не хочу просыпаться!
Дайте помечтать во сне!
Часа за два до этого Чам сочинил стихи для газеты, которые начинались так:
Сидел я хмур и одинок, глядел угрюмо в потолок и думал: есть же дураки, которых тянет в кабаки. Они салун вернуть хотят, дыру, в которой грязь и смрад; а там любой мудрец — болван, когда бывает в стельку пьян.
Нет, я не стану пить вина, мне их отрава не нужна. Я воду чистую, друзья, пью из прозрачного ручья, и голова моя свежа, как у грудного малыша.
Вместе со всеми выпил и Бэббит: временная депрессия прошла, он понимал, что лучше этих людей нет никого на свете. Он готов был дать им тысячу коктейлей.
— Ну как, выдержите еще по одному? — крикнул он.
Жены захихикали, но отказались, зато мужья расплылись в широких, восторженных улыбках:
— Ну, разве только чтобы не обидеть тебя, Джорджи!
— Вам еще полагается прибавка! — говорил каждому Бэббит, и каждый рокотал:
«Выжимай, Джорджи, выжимай до капли!»
А когда графин безнадежно опустел, начался разговор о сухом законе.
Покачиваясь на пятках, засунув руки в карманы, мужчины выражали свои взгляды с тем громогласным глубокомыслием, с которым преуспевающие господа повторяют самые пошлые суждения о том, в чем они совершенно не разбираются.
— Я вам вот что скажу, — заявил Верджил Гэнч, — по-моему, — и я могу об этом говорить с уверенностью, потому что мне приходилось беседовать с врачами и вообще с понимающими людьми, — по-моему, правильно, что закрыли кабаки, но надо дать человеку возможность выпить пива или легкого вина.
Говард Литтлфилд философически заметил:
— Обычно упускают из виду, что весьма опасно ограничивать свободу личности.
Возьмите такой пример: король баварский — да, кажется, баварский… По-моему, это было в Баварии, вот именно в Баварии, в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, да, в марте тысяча восемьсот шестьдесят второго года, — король издал эдикт: запретить общественный выпас скота.
И крестьяне, терпевшие тяжкие налоги без единой жалобы, вдруг взбунтовались против этого эдикта.
Впрочем, возможно, что дело было в Саксонии.
Во всяком случае, это доказывает, как опасно нарушать свободу личности.
— Правильно, — сказал Орвиль Джонс, — нельзя нарушать свободу личности!
— Однако не следует забывать, что для рабочих сухой закон — чистое благодеяние.
Не дает им тратить деньги впустую и снижать производительность труда, — заявил Верджил Гэнч.
— Это верно.