Редко у них бывало больше одного-двух детей, чаще браки были бездетными, и хотя существовала легенда, будто мировая война приучила людей считать всякую работу респектабельной, их мужья не позволяли им «тратить время зря и забивать себе голову дурацкими идеями», занимаясь бесплатно общественной деятельностью, и еще больше возражали против платной работы, чтобы не было повода для разговоров, будто мужья их плохо обеспечивают.
Забот по дому им хватало часа на два, не больше, а в остальное время они объедались шоколадом, ходили в кино, разглядывали витрины магазинов, собирались по двое, по трое сплетничать и играть в карты, робко мечтали о любовниках, которых и в помине не было, и накопляли невероятную энергию, находившую выход в грызне с мужьями.
Классический образец супружеской грызни являла чета Свенсонов.
В течение всего обеда Эдди Свенсон во всеуслышание ворчал по поводу нового платья жены.
Он говорил, что платье слишком короткое, до неприличия прозрачное и чересчур дорогое.
Он искал сочувствия у Бэббита:
— Скажите честно, Джордж, какого вы мнения об этой тряпке, которую отхватила Луэтта?
Наверно, и вы считаете, что дальше идти некуда?
— Да что вам взбрело в голову, Эдди?
По-моему, чудное платьице!
— Конечно, мистер Свенсон! — поддержала мужа миссис Бэббит. — Платье просто прелесть!
— Что, съел, умник?
Много ты понимаешь в платьях! — вскинулась Луэтта, а гости задумчиво жевали и поглядывали на ее плечи.
— Перестань! — оборвал ее Свенсон.
— Настолько-то я понимаю, чтоб видеть, когда бросают деньги на ветер, и вообще — надоело! У тебя полный шкаф платьев, а ты их не носишь!
Я уж тебе высказывал мое мнение, но ты, ясное дело, ни малейшего внимания не обращаешь!
Пока от тебя чего-нибудь добьешься, лопнуть можно.
Они ссорились без умолку, и все принимали в этом участие — все, кроме Бэббита.
Он был как в тумане, ничего не чувствовал, кроме своего желудка; внутри все горело и жгло.
«Поел лишнего, а вот сладкое совсем уже ни к чему!» — мысленно простонал он, глотая скользкие холодные куски пломбира с ореховым тортом, липким, как мыльный крем для бритья.
Ему казалось, что желудок набит глиной, его распирало, подперло к самому горлу, мозг превратился в раскаленную жижу, и с мучительной натугой он продолжал улыбаться и что-то выкрикивать, как подобало хозяину на Цветущих Холмах.
Если бы не гости, он вышел бы на улицу, и на воздухе прошла бы эта хмельная сытость, но в тумане, наполнявшем комнату, гости трещали, трещали без умолку, казалось, этому конца не будет, а он сидел и мучился:
«Дурак я, что столько съел, хватит, больше ни кусочка!» — и тут же ловил себя на том, что снова ест тошнотворно сладкий подтаявший пломбир.
Присутствие друзей потеряло всю прелесть, и на него не произвело ни малейшего впечатления, когда Говард Литтлфилд извлек из своей научной сокровищницы сообщение о том, что химическая формула каучука-сырца — C10H16 и что он превращается в изопрен, то есть в 2C5H8, и вдруг, без всякой причины, Бэббит не только ощутил скуку, но и сознался себе, что ему невыносимо скучно.
Какое счастье, что можно наконец встать с неудобного жесткого стула и развалиться на диване в гостиной!
Судя по бессвязным, вялым репликам гостей, по их лицам, болезненно-напряженным, словно их кто-то медленно душил, они не меньше своего хозяина страдали от тягот светской жизни и ужасов обильной пищи.
Все облегченно вздохнули, когда было предложено сесть за бридж.
У Бэббита стало проходить ощущение, что его варят заживо.
Ему повезло в игре.
Он снова терпеливо выносил неистребимую бодрость Верджила Гэнча.
А мысленно он отдыхал с Полем Рислингом на берегу озера, в Мэне.
Это ощущение было сильным, острым, как тоска по родине.
Он никогда не бывал в Мэне и все же представлял себе горы в тумане, спокойную вечернюю гладь озера.
«Поль лучше всех этих умников, вместе взятых, — подумал он.
— Хоть бы уехать подальше от всего на свете».
Даже Луэтта Свенсон не вывела его из оцепенения.
Миссис Свенсон была женщина хорошенькая и кокетливая.
Бэббит в женщинах не разбирался, он интересовался только их вкусами, сдавая им меблированные квартиры.
Всех женщин он делил на Настоящих Леди, на Работающих Женщин, Старых Чудачек и Веселых Курочек.
Он мог расчувствоваться перед женскими прелестями и был того мнения, что все женщины (кроме женщин из его семьи) «особенные» и «непонятные».
Но он безотчетно чувствовал, что к Луэтте Свенсон можно найти подход.
У нее были влажные глаза и влажные губы.
От широкого лба лицо ее сужалось к остренькому подбородку, рот у нее был тонкий, но твердый и жадный, а между бровями лежали две привлекательные изогнутые морщинки.
Ей было лет тридцать, а то и меньше.
Сплетня никогда не касалась ее, но все мужчины с первой же встречи начинали за ней ухаживать, а все женщины поглядывали на нее со сдержанной неприязнью.
Сидя на диване рядом с Луэттой, Бэббит в перерывах между партиями обращался к ней с той подчеркнутой галантностью, принятой на Цветущих Холмах, которая была не столько ухаживанием, сколько испуганной попыткой воздержаться от всякого флирта.
— Вы сегодня хороши, как новенький табачный киоск, Луэтта.
— Правда?
— Наш Эдди что-то брюзжит.
— Да!