Смеяться он не мог.
Это было бы все равно что издеваться над счастливым ребенком.
И он торжественно солгал:
— Ну еще бы!
Самый удачный прием за весь год — ни у кого такого не было!
— А какой чудный обед!
Честное слово, цыплята удались изумительно!
— Еще бы!
Хоть королеву угощай.
Я таких чудных цыплят сто лет не ел!
— И как Матильда удачно их зажарила!
А суп какой вкусный, верно?
— А как же!
Дивный суп.
Такого супа я с пеленок не пробовал.
Но тут голос ему изменил.
Они стояли в передней, под ярким светом плафона с квадратным, похожим на ящик абажуром из красноватого стекла, обрамленного полосами никеля.
Жена в упор посмотрела на Бэббита.
— Что с тобой, Джордж? У тебя такой голос… Можно подумать, что тебе вовсе не было весело!
— Нет, было очень весело!
— Джорджи!
Да что с тобой?
— Устал очень.
В конторе столько работы.
Надо бы мне поехать отдохнуть как следует.
— Так мы нее через несколько недель уедем в Мэн, милый!
— М-да-а… — И вдруг он сразу откровенно выпалил все, что думал: — Слушай, Майра, хорошо бы мне поехать туда пораньше.
— Но тебе надо встретиться по делу с каким-то человеком в Нью-Йорке.
— С каким человеком?
Ах, да, да.
С этим, как его… Нет, уже не надо.
Но я хочу поехать в Мэн пораньше — порыбачить малость, поймать здоровенную форель!
— Его нервный смешок прозвучал совсем фальшиво.
— Отчего же нам и не поехать пораньше?
Верона с Матильдой прекрасно справятся по хозяйству, а мы с тобой можем уехать в любое время, как только ты выберешься.
— Нет, я не о том. В последнее время я что-то нервничаю, лучше бы мне уехать одному, стряхнуть с себя все…
— Как, Джордж!
Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой?
Она так искренне огорчилась, что ей было не до трагических упреков, не до высокомерных обид, — она просто растерялась, беззащитная, пухлая, красная, как распаренная свекла.
— Да нет же… — И, вспомнив, что Поль Рислинг все это предсказывал, он сам растерялся не меньше ее.
— Понимаешь, иногда полезно старому ворчуну вроде меня побыть одному, успокоиться.
— Он пытался говорить как добрый папаша.
— А когда ты с ребятами приедешь, — я-то думал, что заберусь туда на несколько деньков раньше вас, — я уже буду совсем веселый, понимаешь?
— Он уговаривал ее густым добрым басом, снисходительно улыбаясь, как благодушный пастырь, благословляющий прихожан на пасху, как остроумный лектор, когда он хочет покорить аудиторию своим красноречием, как все мужчины, когда они хитрят и лукавят.
Все праздничное оживление исчезло с ее лица, когда она посмотрела на мужа.
— Значит, я тебе мешаю, когда мы ездим отдыхать?
Значит, тебе никакого удовольствия не доставляет, когда я с тобой?
И тут его прорвало.
В страшной истерике он закричал, завизжал, как младенец:
— Да, да, да!