— Да, вряд ли старушке форели долго придется гулять, когда я закину такую наживочку! — объявил Бэббит и сделал толстой ручкой жест, как будто подсекал рыбу.
— Да, и лосось тоже не уйдет! — сказал Иджемс, который никогда лосося и в глаза не видел.
— Лососи!
Форели!
Эй, Поль, ты только представь себе, как дядя Джордж, засучив штаны, подсекает этакую рыбешку часов в семь утра!
Ух ты!
И вот они, как ни странно, едут в нью-йоркском экспрессе прямо в Мэн, и, как ни странно, без своих семейств.
Наконец они на свободе, в мире настоящих мужчин — в курительном салоне пульмановского вагона.
За окном вагона — тьма, золотистые точки далеких неведомых огней.
В качке вагона, в решительном грохоте колес Бэббит все время ощущал одно — он едет, едет, едет!
Наклонившись к Полю, он ласково проворчал:
— А неплохо попутешествовать, верно?
В небольшом помещении с выкрашенными желтой охрой металлическими стенками сидели главным, образом такие мужчины, которых Бэббит определял как «самых славных парней на свете, настоящих компанейских ребят».
На длинном диване расположилось четверо: толстяк с хитрой круглой физиономией, остролицый человек в зеленой фетровой шляпе, очень молодой человек с мундштуком из поддельного янтаря и сам Бэббит.
Напротив, в кожаных креслах, сидели Поль и худощавый, в старомодном сюртуке, хитроватый с виду мужчина с глубокими складками у рта.
Все они читали газеты, коммерческие журналы или специальные каталоги магазинов посуды и обуви, выжидая, когда завяжется приятная беседа.
Начал ее очень молодой человек, который, видимо, впервые ехал в пульмановском вагоне.
— Слушайте, ну и погулял я в Зените, лучше не надо! — похвастался он.
— Если знаешь, куда сунуться, так можно повеселиться не хуже, чем в Нью-Йорке!
— Да, вы небось там все вверх дном перевернули!
Я сразу подумал, что вы — прожженный гуляка, стоило только на вас посмотреть! — осклабился толстяк.
Все с удовольствием отложили газеты.
— Да будет вам!
Я, может, в Арборе такое видел, чего вам и не привелось! — жалобно сказал юнец.
— Не сомневаюсь!
Наверно, выпили там все молоко, как заправский пьяница!
Разговор с молодым человеком послужил предлогом для всеобщего знакомства, и, забыв о юнце, все заговорили на более существенные темы.
Только Поль, углубившись в газету, где печаталась повесть с продолжением, не присоединился к ним, и все, кроме Бэббита, решили, что он сноб, оригинал и вообще скучный человек.
Кто о чем говорил — определить трудно, да это и неважно, потому что мысли у них у всех были одинаковые и выражали они их с одинаковой самоуверенной и нагловатой безапелляционностью.
И если окончательный приговор выносил не сам Бэббит, то он, сияя улыбкой, слушал, как высказывает свое суждение другой верховный жрец.
— Кстати сказать, — заявил первый, — в Зените все-таки торгуют спиртным.
Как везде, впрочем.
Не знаю, что вы, господа, думаете о сухом законе, но мое мнение, что он хорош для бедняков, у которых нет силы воли, а для таких людей, как мы с вами, это — просто нарушение свободы личности!
— Правильно!
Конгресс не имеет права нарушать свободу личности! — подтвердил другой.
Из вагона в курительную зашел какой-то человек, но так как все места были заняты, он выкурил сигарету стоя.
Он был Чужак, он не принадлежал к старожилам-аристократам курительного салона.
На него смотрели мрачно. После тщетной попытки держать себя непринужденно, для чего он стал осматривать в зеркало свой подбородок, он вынужден был молча уйти.
— Недавно я по делу объехал весь Юг.
Неважная там обстановка, — заметил один из синклита.
— Неужели?
Неважная, говорите?
— Нет, мне показалось, что дела там хуже, чем обычно.
— Хуже?
Скажите пожалуйста! — Да, я сказал бы, много хуже!
Весь синклит глубокомысленно наклонил головы и решил:
— М-да, значит, такое дело…
— Да и на Западе дела тоже не блестящи, далеко не блестящи.
— Верно, верно!
И это здорово отражается на гостиницах.