«Пока у тебя сил хватит латать папины брюки, мы никаких костюмов покупать не будем».
— Правильно, братец.
А возьмите, скажем, воротнички…
— Э-э!
Погодите! — запротестовал толстяк.
— При чем тут воротнички?
Я сам торгую воротничками.
Знаете, какие накладные расходы на это производство? Двести семь процентов себестоимости.
Тут все согласились, что раз воротничками торгует их старинный друг — толстяк, значит, цена на воротнички именно такая, как надо; зато остальные предметы одежды катастрофически подорожали.
Они уже восхищались друг другом, любили друг друга.
Они глубоко вникли в суть коммерции и пришли к единодушному заключению, что цель производства — будь то производство плугов или кирпичей — в сбыте товара.
Их романтическим героем был уже не рыцарь, не странствующий трубадур, не ковбой, не летчик, не храбрый юный прокурор, — их героем был Великий Коммерсант, который умел анализировать торговые проблемы, сидя у покрытого стеклом письменного стола, герой, чей благородный титул был «удачник» и кто посвятил себя и своих юных оруженосцев космической цели — продаже, не продаже чего-нибудь определенного кому-нибудь определенному, а Продаже с большой буквы.
Эти профессиональные разговоры заинтересовали даже Поля Рислинга.
Будучи любителем игры на скрипке и романтически несчастным мужем, он вместе с тем весьма ловко торговал толем.
Он выслушал замечания толстяка об «использовании фирменных каталогов и бюллетеней для того, чтобы подстегнуть коммивояжеров», и сам подбросил блестящую идейку насчет наклеивания двухцентовых марок на проспекты.
Но тут же он совершил проступок против Священного Союза Порядочных Людей.
Он заговорил, как высоколобый.
Поезд приближался к городу.
У окраины он прошел мимо литейного завода, где вспыхивали оранжевые и алые блики, озаряя унылые трубы, одетые сталью стены и мрачные трансформаторы.
— Боже! Взгляните — какая красота! — воскликнул Поль.
— Метко сказано, братец, именно — красота!
Сталелитейный завод Шеллинга — Хортона, и говорят, старый Джон Шеллинг заграбастал чуть ли не три миллиона на вооружении во время войны! — с уважением сказал человек в фетровой шляпе.
— Да я не о том, — я хотел сказать, как красиво, когда свет падает пятнами на этот живописный двор, загроможденный железным ломом, и выхватывает куски из темноты, — объяснил Поль.
Они уставились на него в изумлении, а Бэббит заворковал:
— Поль, он, знаете, наметал глаз — замечает всякие там живописные местечки и красивые виды, ну, вообще все такое.
Наверно, сделался бы писателем или еще чем-нибудь в том же роде, если б не стал торговать толем.
Поль сделал недовольное лицо. (Бэббит иногда сомневался, ценит ли Поль его дружескую поддержку.) Человек в фетровой шляпе проворчал:
— Лично я считаю, что на заводе у Шеллинга — Хортона грязь несусветная.
Уборка ни к черту.
Но, конечно, вам никто не запретит называть этот хлам «живописным», — это дело вкуса!
Поль обиженно спрятался за газету, а разговор, как водится, перешел на поезда.
— В котором часу прибываем в Питтсбург? — спросил Бэббит.
— В Питтсбург?
Кажется, часа в… нет, это по прошлогоднему расписанию… погодите-ка, можно посмотреть, у меня расписание под рукой.
— А мы не опаздываем?
— Да нет, кажется, прибудем вовремя.
— Но мы как будто на последнюю станцию прибыли с опозданием на семь минут.
— Да ну?
Вы так думаете?
О черт, а я-то решил, что мы ничуть не опаздываем.
— Нет, на семь минут опоздали.
— Правильно: ровно на семь минут.
Вошел проводник — негр в белой куртке с медными пуговицами.
— Эй, Джордж, на сколько мы опаздываем? — бросил ему толстяк.
— Право, не знаю, сэр!
Кажется, идем без опозданий, — ответил проводник, складывая полотенца и ловко забрасывая их на вешалки над умывальниками.
Весь синклит мрачно смотрел на него, и, когда он вышел, все угрюмо заворчали:
— Не знаю, что сталось с этими черномазыми в последнее время!
Никогда вежливо не ответят!
— Правильно!