Мне и то думалось, что я умею писать лучше, сильнее и оригинальней, чем те, кого обычно печатают. А теперь я твердо в этом уверен.
Он велел перепечатать доклад в четырех экземплярах, черным шрифтом с великолепным красным заголовком, отдал переплести в светло-голубую папку и любезно преподнес один экземпляр старому Айре Рэньону, главному редактору «Адвокат-таймса», и тот сказал, — о, да, да, разумеется, он очень рад получить экземпляр и, конечно, прочтет доклад от доски до доски, как только у него будет время.
Миссис Бэббит не могла ехать в Монарк.
На эти дни было назначено собрание женского клуба.
Бэббит сказал, что он очень огорчен.
Кроме пяти официальных делегатов — Бэббита, Раунтри, У.-А.Роджерса, Эльвина Тейера и Эльберта Уинга, — поехало еще пятьдесят неофициальных, большей частью с женами.
Делегаты должны были собраться на вокзале Юнион к поезду на Монарк, отходившему ровно в полночь.
У всех, кроме Сесиля Раунтри, который был настолько снобом, что вообще не носил никаких значков, были приколоты целлулоидные бляшки величиной в доллар, с надписью:
«Пусть звенит Зенит!»
Официальные делегаты блистали лиловыми с серебром перевязями.
Сынишка Мартина Ламсена нес знамя с кистями и с надписью:
«Зенит — в зените славы! Задор, Закалка, Знание! В 1935 — миллион жителей!»
Делегаты подъезжали, конечно, не в такси, а на собственных машинах, которыми правил старший сын либо кузен Фред, и в зале ожидания возникла настоящая импровизированная демонстрация.
Зал ожидания был новый, огромный, с мраморными колоннами и фресками, изображавшими экспедицию патера Эмиля Фоти в долину реки Чалузы в 1740 году.
Скамьи были из цельного красного дерева, газетный киоск — мраморный с медной обрешеткой.
По гулкому простору зала делегаты прошли вереницей, во главе с Вилли Ламсеном, несшим знамя, мужчины — размахивая сигарами, женщины, гордясь своими новыми платьями и бусами, — и все пели на мотив «Забыть ли старую любовь…» официальный гимн Зенита, написанный Чамом Фринком:
Люблю я старый Мой Зенит, Пей за него до дна, Пускай он Будет знаменит, Пусть в нем цветет весна!
Уоррен Уитби, биржевой маклер, мастак по части поздравительных и праздничных стишков, присочинил к гимну Фринка специальную строфу, посвященную съезду посредников по продаже недвижимости:
Мы все дельцы.
Во все концы Пускай звенит Зенит!
В том благодать, Чтоб дом продать Нам всюду путь открыт.
Бэббит впал в форменную истерику от патриотизма.
Он вскочил на скамью, выкрикивая во весь голос:
— Каков Зенит?
— Херо-ооош!
— Какой лучший город в Америке?
— Зени-ниииит!!!
Равнодушно-удивленными глазами смотрели на все это бедняки, терпеливо ждавшие ночного поезда, — итальянки в больших платках, старики в рваных ботинках, видавшие виды сезонники в выгоревших мятых пиджаках, которые когда-то были новыми и чистыми.
Бэббит вдруг подумал, что ему, как официальному делегату, надо вести себя более солидно.
Вместе с Уингом и Роджерсом он пошел прогуляться по бетонированной платформе мимо пульмановских вагонов.
Самоходные тележки с багажом, носильщики в красных фуражках, нагруженные чемоданами, создавали вокруг приятную суету.
Дуговые фонари ярко горели над головой и мигали, словно заикаясь.
Важно блестели лакированные стенки желтых спальных вагонов.
Бэббит старался говорить размеренным, барственным голосом. Выпятив животик, он гудел:
— Мы должны непременно добиться, чтобы съезд заставил законодательные органы понять, что им так легко не сойдет с рук, если они начнут облагать налогами купчие на недвижимость.
Уинг одобрительно хмыкал, и Бэббита распирало от гордости.
В одном из пульмановских вагонов занавеска была поднята, и Бэббит заглянул в недоступный мир.
В купе сидела Люсиль Мак-Келви, хорошенькая жена миллионера-подрядчика.
«А вдруг, — с трепетом подумал Бэббит, — а вдруг она уезжает в Европу?»
На диване рядом с ней лежал букет фиалок и орхидей и книга в желтой обложке, явно на иностранном языке.
Он смотрел во все глаза, как она взяла книгу, потом подняла скучающий взгляд на окно.
Она, должно быть, сразу увидела его, и хотя они были знакомы, она и виду не подала.
Ленивым движением она опустила занавеску, а он остался стоять, весь похолодев от сознания собственного ничтожества.
Но в поезде его гордость воскресла от встречи с делегатами из Спарты, Пайонира и других мелких городов того же штата. Все почтительно слушали, как великий вельможа из столичного города Зенита объяснял им сущность здравой политики и значение Крепкой Деловой Администрации.
С наслаждением они погрузились в профессиональный разговор — самый приятный и самый увлекательный разговор в мире.
— А как дела у Раунтри с постройкой этого громадного жилого здания?
Что он сделал?
Выпустил акции, что ли, или как-нибудь иначе финансировал свой проект? — спросил маклер из Спарты.
— Сейчас я вам все объясню, — ответил Бэббит.
— Если бы мне поручили вести это дело…