Смотри, как играют и передом и задом в нашем оркестре Провен и Ладам. Итак, друзья, зевать нельзя! Слушай, что птичка чирикнула с крыши: все читайте наши афиши!» — Сочно! — сказал Бэббит. — Видно, лакомый кусочек этот театр!
Пошли все вместе, а?
Но они еще долго медлили и никак не решались уйти.
Тут за столиками они сидели развалясь и твердо упираясь ногами в пол и поэтому чувствовали себя в безопасности, но все-таки их качало и было страшно пуститься в опасное плавание по скользкому паркету длинного зала, под взглядами других гостей и слишком внимательных официантов.
И когда они наконец решились встать, столики кидались им под ноги, и они пробовали прикрыть смущение тяжеловесными шутками в гардеробной.
Когда гардеробщица выдавала им шляпы, они улыбались ей в надежде, что она, как беспристрастный и опытный судья, поймет, что имеет дело с настоящими джентльменами.
Они ворчали друг на друга:
«Чья это дырявая покрышка?», или:
«Бери ту, что получше, Джорджи, а я прихвачу, какая останется», — и заплетающимся языком приглашали гардеробщицу:
«Пойдем-ка с нами, крошка!
Такой вечерок закатим, что закачаешься!»
Каждый пытался дать ей на чай, перебивая остальных:
«Нет!
Погоди!
Вот!
Я уже достал!»
И все вместе дали ей целых три доллара.
Они сидели в ложе театра, задрав ноги на барьер, с шиком куря роскошные сигары, и смотрели, как двадцать накрашенных, усталых и безнадежно респектабельных пожилых тетушек задирали ноги в примитивных па шантанного танца, а комедиант-еврей издевался над еврейским народом.
В антракте они встретились с другими одинокими делегатами.
Все вместе — человек двенадцать — они отправились в кабачок «Душистый бутон», где душистые бутоны были сделаны из пыльной бумаги и развешаны гирляндами в низком зале и где воняло, как в заброшенном хлеву, использованном не по назначению.
Здесь виски подавали уже открыто, прямо в стаканах.
Два-три клерка, мечтавшие в день получки сойти за миллионеров, танцевали в узком проходе между столиками с телефонистками и маникюршами.
В фантастической пляске кружились профессиональные танцоры — молодой человек в отлично сшитом фраке и тоненькая, словно обезумевшая девушка в изумрудном шелку, с рыжими волосами, взметенными, как пламя костра.
Бэббит попытался танцевать с ней.
Он шаркал по полу не в такт бешеной музыке, настолько отяжелевший, что его трудно было вести, и его так качало, что он наверно упал бы, если б девушка не поддерживала его тонкой, но сильной и доброй рукой.
Он ослеп и оглох от скверного контрабандного алкоголя, он не видел ни столиков, ни лиц.
Его закружила эта девушка, эта теплая, гибкая молодость.
А когда девушка решительно отвела его ко всей компании, он вдруг, по какой-то совершенно неожиданной ассоциации, вспомнил, что его бабка по матери была шотландкой, и, откинув голову, закрыв глаза и восторженно раскрывая рот, медленно, густым басом запел
«Лох Ломонд».
После этого его растроганное и умиленное настроение вдруг испортилось.
Представитель Спарты заявил, что он «поет, как сапог», и десять минут Бэббит мужественно и громко бранил его заплетающимся языком.
Все требовали виски, пока хозяин заведения не объявил, что пора закрывать.
Но Бэббита жгла и терзала жажда более грубых удовольствий.
И когда У.-А.Роджерс протянул:
«А что, если нам отправиться к девочкам?» — он бурно выразил одобрение.
Перед уходом трое из них уже тайно назначили свидание девушке в зеленом, танцевавшей с ними за плату, она ласково соглашалась:
«Да, да, миленький!» — со всем, что ей предлагали, и тут же начисто забывала о них.
Когда они проезжали по окраинам Монарка, по улицам, где ютились коричневые деревянные домишки рабочих, безликие, как тюремные камеры, когда их машины неслись мимо товарных складов, казавшихся этой пьяной ночью огромными и жуткими, когда подъезжали к дому с красными фонарями, откуда слышалось дребезжание пианолы и жеманный визг толстых женщин, Бэббиту становилось все страшней.
Он готов был выскочить из такси, но все его тело пылало медленным огнем, и он пробормотал:
«Уходить поздно!» — понимая, что ему уходить не хочется.
Между прочим, тут произошел, как им показалось, очень смешной случай.
Биржевик из Миннемагенты заявил:
— Монарк куда веселее вашего Зенита.
Разве у вас, зенитских толстосумов, есть такие заведеньица, как это?
Бэббит взбесился:
— Наглая ложь!
В Зените все есть!
Можете мне поверить, у нас всяких этих домов, и кабаков, и притонов больше, чем в любом городе штата!
Вдруг он понял, что над ним смеются, полез в драку, но потом нее забыл и окунулся в мутную неудовлетворенность нечистых переживаний, каких он не знал со студенческих времен…
Утром, возвращаясь в Зенит, он чувствовал, что его тяга к бунту была частично удовлетворена.