Родом он из Ноттингема, любимого убежища Робина Гуда, и хотя теперь там, по словам лорда Доука, вырос оживленный, вполне современный город, где 275 тысяч 573 жителя и значительное производство кружев, а также и другие отрасли промышленности, нам хочется думать, что в жилах нашего гостя течет мужественная, алая и вместе с тем благородная голубая кровь его предка, хозяина дремучих лесов, доброго и лукавого Робина Гуда.
Очаровательная миссис Мак-Келви никогда еще не была так прелестна, как в этот вечер, в платье из черных кружев, изящно отделанном серебряными кружевами и с букетом алых роз у безукоризненно тонкой талии».
Бэббит мужественно сказал:
— Надеюсь, они не станут приглашать нас знакомиться с этим самым лордом Доуком.
Ей-богу, гораздо приятнее спокойно пообедать с Чарли и его хозяюшкой.
В зенитском Спортивном клубе это событие обсуждалось со всех сторон.
— Небось теперь нам придется звать Мак-Келви
«Лорд Ча-аальз», — сказал Сидни Финкельштейн.
— Удивительная безграмотность! — изрек ученый муж, Говард Литтлфилд. — До чего некоторым людям трудно усвоить самые простые вещи.
Называют этого человека «лорд Доук», когда следовало бы сказать «сэр Джеральд».
Бэббит был потрясен:
— Да неужели?
Вот так штука!
Значит, надо говорить «сэр Джеральд»?
Так их называют, что ли?
Ну, дорогой мой, спасибо, что вы мне это сказали!
Потом он сообщил своим агентам:
— Просто животики надорвешь, как подумаешь, что иные люди, только оттого что у них набиты карманы, принимают у себя знатных иностранцев, а как обращаться к ним, чтобы те себя чувствовали не хуже, чем дома, понятия не имеют, — кролик и тот, наверно, больше понимает!
В тот же вечер, по дороге домой, он обогнал лимузин Мак-Келви и увидел сэра Джеральда, большого, краснолицего, пучеглазого англичанина, похожего на немца, которому обвислые рыжие усы придавали унылый и растерянный вид.
Бэббит медленно вел машину, угнетенный мыслями о тщетности всех своих попыток.
Он вдруг, непонятно почему, с ужасом почувствовал, что Мак-Келви над ним смеются.
Он выдал свою обиду в разговоре с женой.
— Занятым людям нечего тратить время на всяких Мак-Келви, — сердито сказал он.
— Светская жизнь — такое же дело, как всякое другое: только тогда чего-нибудь добьешься, если посвятишь себя этому целиком.
Но мне гораздо приятнее посидеть в гостях с тобой, с детьми, а не крутиться в этом идиотском водовороте.
Больше они о Мак-Келви не разговаривали.
Как на грех, в такое невеселое время приходилось думать об Овербруках.
Эд Овербрук, товарищ Бэббита по университету, оказался неудачником.
У него была огромная семья и плохонькая страховая контора на окраине Зенита — в Дорчестере.
Сам он был седой, изможденный, незаметный.
Таких людей обычно забывают познакомить с другими гостями, а спохватившись, знакомят особенно настойчиво.
В университете Эд восхищался общительностью Бэббита, а потом всю жизнь восхищался его успехами в делах, его чудным домом, прекрасно сшитыми костюмами.
Бэббиту это было приятно, хотя и налагало на него своего рода ответственность.
На товарищеском обеде он увидел бедного Овербрука в потертом синем костюме, скромно сидевшего в уголке с тремя другими неудачниками.
Бэббит подошел к нему, сердечно поздоровался:
— А, Эд, дружище!
Слыхал, что ты ведешь все страховые дела у себя в Дорчестере.
Ты молодец!
Они вспомнили доброе старое время, когда Овербрук писал стихи.
Но Овербрук смутил Бэббита, стыдливо забормотав:
— Слушай, Джорджи, обидно подумать, что наши пути разошлись.
Хотелось бы, чтобы вы с миссис Бэббит пришли как-нибудь пообедать к нам.
— Отлично! — загудел Бэббит.
— Непременно!
Только скажи, когда.
А мы с женой рады будем видеть вас у себя!
Бэббит совсем забыл об этом разговоре, но Эд Овербрук, к сожалению, не забыл.
Несколько раз он звонил Бэббиту, приглашая его на обед.
— Придется пойти, иначе от него не отвяжешься! — ворчливо сказал Бэббит жене.
— И ты только обрати внимание, до чего этот горемыка не разбирается в самых простых правилах хорошего тона.