Снежный вечер, звонкие мостовые, яркие уличные фонари.
Золотые отблески автомобильных фар на сугробах вдоль шоссе.
Скромные огоньки домишек.
Пламя, изрыгаемое дальней плавильней, стирает с неба колючие звезды.
Освещенные окна кафе, где весело беседуют друзья после удачного рабочего дня.
Зеленый фонарь полицейского участка и ярко-зеленый отблеск его на снегу. Драматическое появление полицейской кареты: словно испуганное сердце, колотится гонг, фары опаляют кристальный снег, за рулем, вместо шофера — важный полисмен в форме, второй полисмен с опасностью для жизни висит на подножке, в окне мелькает лицо преступника.
Кто он — убийца, грабитель, фальшивомонетчик, попавший в засаду?
Огромная каменная церковь с высоким шпилем; мерцание в окнах, веселый гул спевки.
Дрожащий ртутно-зеленый свет в ателье фотографа.
И сразу — стремительные огни центра, машины на стоянках с рубиновыми стоп-сигналами, белые арки подъездов кинотеатров, похожие на заиндевевшие пасти пещер; электрические рекламы-змеи, пляшущие человечки, розовые абажуры, накаленная добела джазовая музыка в дешевых танцклассах над ресторанами, фонари китайских харчевен, расписанные цветущими вишнями и пагодами, на черных с золотом лакированных панелях.
Скупой грязный свет скудных грязных лавчонок.
Шикарные магазины с обильным и спокойным освещением, — свет играет в подвесках хрустальных люстр, на богатых мехах, на глади полированного дерева, на тяжелых плюшевых занавесях элегантных витрин.
В высоком доме, среди темных окон — выхваченный светом квадрат: это окно конторы, где кто-то работает так поздно, неизвестно по какой, ко, по-видимому, важной причине.
Кто он — будущий банкрот, настойчивый юнец или спекулянт, внезапно разбогатевший на нефти?
Бодрящий воздух, глубокий снег, заваливший глухие переулки. Бэббит представил себе, какие огромные сугробы намело за городом, в дубовых рощах, над скованной льдом извилистой речкой.
Сейчас он любил свой город восторженно и нежно.
Куда девалась усталость, деловые заботы, бурное красноречие! Он снова чувствовал себя молодым и сильным.
Впереди — высокая цель.
Мало быть каким-нибудь Верджилом Гэнчем или Орвилем Джонсом.
Нет, — люди они превосходные, милые, но нет в них тонкости, такта.
Нет!
Он станет таким, как Иторн: утонченно-суровым, сдержанно-властным — «таким, как надо»: железный кулак в бархатной перчатке.
Никому не давать спуску.
«Что-то я в последнее время распустил язык.
Вульгаризмы.
Шуточки.
Надо прекратить.
В университете я был первым по риторике.
Помню, на одну тему… словом, неплохо говорил.
Хватит этих дурацких острот и фамильярничаний.
Да я… А почему мне не стать когда-нибудь банкиром?
И Тед будет моим наследником!»
Счастливый, он приехал домой и разговаривал с миссис Бэббит точь-в-точь как Уильям Вашингтон Иторн, хотя она этого и не заметила.
Молодой Кеннет Эскотт, репортер «Адвокат-таймса», был приглашен на должность пресс-агента пресвитерианской воскресной школы на Чэтем-роуд.
Он отдавал этому делу шесть часов в неделю.
У него были друзья и в «Бюллетене» и в «Вестнике», но официально никто не знал, что он является пресс-агентом, рекламирующим воскресную школу.
Он всюду подсовывал многозначительные заметки о Библии и добрососедских отношениях, о школьных вечеринках, веселых и вместе с тем душеспасительных, о влиянии благочестивой жизни на финансовые успехи.
В воскресной школе была принята военная система Бэббита.
Это духовное обновление резко повысило посещаемость.
Правда, школа не стала самой большой в Зените — Центральная методистская школа удерживала первое место такими способами, которые доктор Дрю заклеймил как «нечестные, недостойные, неамериканские, неблагородные и нехристианские»; — но школа на Чэтем-роуд вышла с четвертого на второе место, и на небесах возликовали (по крайней мере, в той части небес, которая ведала приходом доктора Дрю), а Бэббита окружили похвалами и доброй славой.
Он получил звание полковника генерального штаба школы.
Он пыжился от удовольствия, когда его на улице приветствовали незнакомые мальчуганы, уши у него горели от восторга при слове «полковник», и если он посещал воскресную школу не только ради этих почестей, то, во всяком случае, заранее предвкушал их по дороге туда.
Особенно он привечал Кеннета Эскотта — молодого журналиста. Он брал его завтракать в Спортивный клуб и даже пригласил к себе пообедать.
Подобно многим самоуверенным юнцам, которые с самодовольным видом рыщут по городу и на высокомерном жаргоне высказывают цинические взгляды на жизнь, Кеннет Эскотт был по натуре застенчив и жил одиноко.
За обедом на его остром личике заморыша расплылась счастливая улыбка, и он со всей искренностью выпалил:
— Честное благородное, мистер Бэббит, до чего приятно покушать по-домашнему!
Эскотт и Верона понравились друг другу.
Весь вечер они вели «идейный разговор».
Оба оказались радикалами.
Правда, радикалами вполне благоразумными.