Да, вы сами плут! Черт, если бы рассказать прокурору все, что я знаю про последнее мошенничество с Транспортной компанией, мы бы с вами оба сели в тюрьму, вместе со всеми святыми и безгрешными заправилами из этой самой Компании!
— Слушайте, Стэн, мы, кажется, переходим на личности.
Ничего в этой сделке такого… ничего в ней нечестного не было.
Никакого прогресса мы не добьемся, если делами не будут ворочать крупные дельцы, а их надо как-то вознаградить за это…
— О черт, да не разыгрывайте вы передо мною святую невинность!
Выгнали меня!
Ладно.
Мне это на пользу.
Но если вы на меня насплетничаете другим фирмам, я раззвоню все, что знаю — и про вас, и про Генри Т., и про все ваши грязные подхалимские махинации! Про все, что вы, деловые заправилы, вытворяете в пользу более крупных и более умных жуликов, и вас обоих выгонят из города!
А я… да, Бэббит, вы правы, я жульничал, но теперь я пойду по честному пути и первым делом поступлю в контору, где хозяин не болтает об Идеалах.
Тем хуже для вас, дорогой мой, и катитесь вы со своей конторой… сами знаете куда!
Бэббит долго не мог успокоиться: то он вспыхивал:
«Я его засажу в тюрьму!» — то в тоске думал:
«Неужели… нет, не может быть, я делал только то, что двигает Прогресс и Процветание!»
На следующий же день он нанял на место Грэфа Фрица Вейлингера, агента своих злейших соперников, «Восточной компании по застройке и аренде участков», и тем самым одновременно насолил своему конкуренту и приобрел отличного работника.
Фриц был кудряв, молод, жизнерадостен, отлично играл в теннис.
Клиенты охотно имели с ним дело.
Бэббит относился к нему, как к родному сыпу, и находил в нем настоящее утешение.
На окраине Чикаго продавался с аукциона заброшенный ипподром — отличное место для постройки завода, и Джек Оффат попросил Бэббита обделать для него это дельце.
Бэббит так переволновался во время сделок с Транспортной компанией и так огорчился из-за Стэнли Грэфа, что ему трудно было сосредоточиться, сидя в конторе.
Он заявил своему семейству:
— Слушайте, друзья!
Угадайте, кто поскачет в Чикаго на денек-другой — точнее, на конец недели, чтобы не пропускать школу, — угадайте, кто поедет со знаменитым представителем деловых кругов Джорджем Ф.Бэббитом?
Сам мистер Теодор Рузвельт Бэббит!
— Уррра! — закричал Тед.
— Ну, держись, Чикаго-городок! Зададут там жару господа Бэббиты!
Вдали от привычной домашней обстановки они держались как равные, как мужчина с мужчиной.
Молодость Теда проявлялась только в его желании непременно казаться старше, а единственное, в чем Бэббит проявил себя более зрелым и опытным человеком, были тонкости торговли недвижимостью и политические взгляды.
Когда все остальные мудрецы ушли из курительного отделения пульмановского вагона и отец с сыном остались вдвоем, Бэббит, не переходя на тот игривый и, в общем, оскорбительный тон, каким обычно разговаривают с детьми, продолжал разговор гудящим внушительным голосом, каким говорил с чужими, и Тед пытался подделать под него свой звонкий тенорок:
— А здорово ты, папа, обрезал этого болвана, когда он расхамился насчет Лиги наций!
— Беда, что они сами не понимают, о чем речь, а туда же, берутся судить… Фактов не признают… Скажи, какого мы мнения о Кене Эскотте?
— Я тебе вот что скажу, папа: по-моему, Кен — славный парень, ничего в нем плохого нет, вот только курит как паровоз. Но канительщик он, не дай бог!
Честное слово, если его не подтолкнуть, он никогда в жизни не раскачается, не сделает предложения Роне.
Да и она такая же.
Канительщица.
— Верно, верно.
Оба они тянут канитель.
Нет у них нашей с тобой хватки.
— Правильно.
Канительщики они оба.
Клянусь честью, отец, не понимаю, откуда в нашей семье взялась такая мямля, как Рона.
Ты сам наверняка был не таким уж праведником, ручаюсь!
— Да, мямлей я никогда не был!
— Я думаю!
Наверно, знал, что к чему.
— Конечно, когда доводилось ухаживать за барышнями, я им не все время рассказывал про забастовки в вязальных цехах.
Оба захохотали, оба закурили сигары.
— Так что же нам с ними делать? — спросил Бэббит.
— Сам не знаю, черт подери!
Клянусь, мне иногда хочется отвести Кена в сторонку, тряхнуть его как следует и сказать: