Зашел узнать, как у тебя прошла поездка в Экрон.
— Отлично.
А не все ли тебе равно?
— Поль, что с тобой? Чего ты сердишься?
— Зачем ты лезешь в мои дела?
— Слушай, Поль, как ты со мной разговариваешь?
Ни во что я не лезу.
Я так обрадовался, когда увидал твою старую физию, что просто захотелось с тобой поболтать.
— А я не позволю, чтобы за мной следили, указывали мне… Этого мне и дома хватает!
— Да кто, к черту, тебе указывает…
— Мне неприятно было, что ты так смотрел на Мэй Арнольд, неприятно, что ты задавался перед ней.
— Ну, если так — хорошо!
Ввязываться так уж ввязываться!
Не знаю, кто она, твоя Мэй Арнольд, но в одном я могу голову прозакладывать: разговор у вас шел не о толевых крышах и не об игре на скрипке, вот что!
И если ты не хочешь считаться с собственными интересами, так считайся хоть со своим положением в обществе.
Разве можно сидеть у всех на виду и глазеть на женщину, как влюбленный щенок!
Ну, я понимаю, человек может согрешить, но я не хочу видеть, как ты, мой лучший друг, катишься по наклонной плоскости, удираешь от жены, пусть даже такой сварливой, как твоя Зилла, и бегаешь за бабами…
— Ох, ты-то примерный муженек!
— Да, честное слово, примерный!
Ни на одну женщину не взглянул, кроме Майры, с самого дня свадьбы — да, можно сказать, ни на одну! — и никогда не взгляну.
Уверяю тебя, распутство к добру не приведет.
Игра не стоит свеч.
Неужто ты сам не видишь, старик, что Зилла от этого становится еще сварливей?
Поль был и духом не крепче, чем телом. Он сбросил заиндевевшую шубу на пол, бессильно опустился на плетеный стул:
— Ханжа ты, Джорджи, и в нравственности разбираешься хуже Тинки, но, в общем, ты хороший человек.
Пойми только одно — я больше не могу!
Не могу выносить Зиллу, ее грызню.
Она решила, что я — сущий дьявол, и… нет, это просто инквизиция.
Пытка.
А ей это доставляет удовольствие.
Для нее это игра — ей интересно, до чего она может меня довести.
А мне остается одно — искать утешения на стороне или сделать что-нибудь похуже.
Конечно, миссис Арнольд не так уж молода, но она чудесная женщина, понимает человека, и сама пережила немало.
— Еще бы!
Наверно, она из тех куриц, которые уверяют, что «муж меня не понимает»!
— Не знаю.
Возможно.
Ее муж убит на войне.
Бэббит тяжело поднялся с кресла, подошел к Полю, похлопал его по плечу, виновато бормоча что-то себе под нос.
— Честное слово, Джордж, она хорошая женщина, и жизнь у нее была жуткая.
Мы так друг друга поддерживаем.
Уверяем, что лучше нас двоих никого на свете нет.
Может быть, мы и сами в это не верим, но до чего хорошо, когда есть человек, с которым чувствуешь себя просто, легко, никаких ссор, объяснений.
— И больше между вами ничего нет?
— Нет, есть!
Ну, чего же ты?
Ругай меня!
— Да за что тебя ругать… Не скажу, чтоб мне это очень нравилось, но… И вдруг в порыве великодушия, чувствуя, как его переполняют добрые чувства, он выпалил: — Не мое это дело, черт побери!
Я для тебя на все пойду, помогу тебе, если только чем-нибудь можно помочь!
— Можно.