Мне сюда из Экрона переслали письма Зиллы, и, по-моему, она начинает подозревать, что я не зря так задержался.
Она вполне способна напустить на меня сыщика, а потом явиться в Чикаго, ворваться со скандалом в ресторан, наброситься на меня при всех.
— Я сам поговорю с Зиллой.
Такого ей наплету, когда приеду в Зенит…
— Не знаю, пожалуй, не стоит!
Ты чудесный малый, но боюсь, что дипломат ты неважный!
— И, увидя, что Бэббит сначала обиделся, а потом рассердился, Поль торопливо продолжал: — Я хочу сказать — с женщинами!
Понимаешь, с женщинами!
Конечно, в деловом отношении такого, как ты, поискать; но я говорю именно про женщин.
Зилла может быть и груба и резка, но она совсем не дура.
Она из тебя вмиг все вытянет!
— Ну, ладно, — как хочешь… — Бэббиту было жалко, что ему не доверяют роль тайного агента.
Поль старался его утешить:
— Конечно, ты можешь ей сказать, что был в Экроне и видел меня там.
— Вот это здорово! Честное слово, здорово!
Да мне же непременно надо побывать в Экроне, осмотреть участок, где кондитерская!
Непременно надо!
Вот незадача — человеку так хочется поскорее добраться домой!
Скажи, какая незадача!
Ей-богу, правда!
Вот уж незадача, черт подери!
— Ладно, ладно!
Только ради всех святых, не преувеличивай, ничего не приукрашай!
Мужчины всегда врут слишком сложно, слишком искусно, и женщины сразу начинают что-то подозревать.
Оно и выходит… впрочем, давай выпьем, Джорджи.
У меня есть джин и вермут остался.
И тот самый Поль, который обычно отказывался от второго коктейля, сейчас выпил и второй и третий.
У него покраснели веки, заплетался язык.
Он неловко шутил, говорил сальности.
И, сидя в такси, Бэббит с удивлением почувствовал, как у него на глаза навертываются слезы.
Он не открыл Полю свои планы, но действительно остановился в Экроне от поезда до поезда только ради того, чтобы послать Зилле открытку:
«Заехал сюда по делу, встретил Поля».
Вернувшись в Зенит, он зашел к ней.
И если, появляясь на людях, Зилла слишком красилась, слишком мазалась, слишком решительно затягивалась в корсет, то домашние горести она переносила в грязном синем халате, рваных чулках и посекшихся розовых шелковых туфлях.
Она очень исхудала.
Бэббиту показалось, что у нее стало вдвое меньше волос, чем раньше, да и остатки эти весьма жидковаты.
Она валялась в качалке, среди пустых коробок из-под конфет и бульварных журнальчиков, и в голосе ее звучала то насмешка, то горечь.
Но Бэббит был оживлен, как никогда:
— Привет, привет, Зил, старушка, отдыхаешь, пока муженька дома нет? Неплохо, неплохо!
Ручаюсь, что Майра ни разу не встала раньше десяти, пока я был в Чикаго.
Скажи, можно мне взять ваш термос — специально зашел одолжить у вас термос.
Хотим покататься на санках, — надо взять с собой кофейку.
А ты получила мою открытку из Экрона, где я писал, что видел Поля?
— Да.
А что он там делал?
— То есть как это — что он там делал?
— Бэббит расстегнул пальто, присел на ручку кресла.
— Будто ты не знаешь, о чем я!
— Она с раздражением хлопнула ладонью по страницам журнала.
— Приставал, наверно, к какой-нибудь кельнерше, или маникюрше, или еще к кому-нибудь.