Я, сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.
– Боже... что они с нами сделали! – сказала Ванда.
– Они угрожали мне смертью.
– Спасибо, что угрозу не привели в исполнение.
Первый раз такую штуку вижу.
– Чисто сделано, – тихонько подтвердил Карась.
– Что же теперь делать?.. – замирая, спросил Василиса. – Бежать жаловаться?..
Куда?..
Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.
Мышлаевский крякнул, подумал.
– Никуда я вам жаловаться не советую, – молвил он, – во-первых, их не поймают – раз. – Он загнул длинный палец, – во-вторых...
– Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?
– Ну, это вздор, – Мышлаевский нахмурился, – никто не убьет, но, говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, – он загнул второй палец, – ведь вам придется заявить, что у вас взяли, вы говорите, царские деньги...
Нуте-с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а они вам, чего доброго, второй обыск устроят.
– Может быть, очень может быть, – подтвердил высокий специалист Николка.
Василиса, растерзанный, облитый водой после обморока, поник головой, Ванда тихо заплакала, прислонившись к притолоке, всем стало их жаль.
Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.
– Вот оно, у каждого свое горе, – прошептал он.
– Чем же они были вооружены? – спросил Николка.
– Боже мой. У обоих револьверы, а третий...
Вася, у третьего ничего не было?
– У двух револьверы, – слабо подтвердил Василиса.
– Какие не заметили? – деловито добивался Николка.
– Ведь я ж не знаю, – вздохнув, ответил Василиса, – не знаю я систем.
Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.
– Цепочка, – вздохнула Ванда.
Николка нахмурился и искоса, как птица, посмотрел на Василису.
Он потоптался на месте, потом беспокойно двинулся и проворно отправился к двери. Лариосик поплелся за ним.
Лариосик не достиг еще столовой, когда из Николкиной комнаты долетел звон стекла и Николкин вопль.
Лариосик устремился туда.
В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку несло холодом и зияла огромная дыра, которую Николка устроил коленями, сорвавшись с отчаяния с подоконника.
Николкины глаза блуждали.
– Неужели? – вскричал Лариосик, вздымая руки. – Это настоящее колдовство!
Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню, мимо ошеломленной Анюты, кричащей:
«Никол, Никол, куда ж ты без шапки?
Господи, аль еще что случилось?..»
И выскочил через сени во двор.
Анюта, крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припала к окну, но Николка моментально пропал из глаз.
Он круто свернул влево, сбежал вниз и остановился перед сугробом, запиравшим вход в ущелье между стенами.
Сугроб был совершенно нетронут.
«Ничего не понимаю», – в отчаянии бормотал Николка и храбро кинулся в сугроб.
Ему показалось, что он задохнется.
Он долго месил снег, плевался и фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белый пролез в дикое ущелье, глянул вверх и увидал: вверху, там, где из рокового окна его комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и их остренькие густые тени, но коробки не было.
С последней надеждой, что, может быть, петля оборвалась, Николка, поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам.
Коробки не было.
Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову:
«А-а», – закричал он и полез дальше к забору, закрывающему ущелье с улицы.
Он дополз и ткнул руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу.
Все понятно...
Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по-о-нимаю, хотели залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.