Николка, весь белый, вошел в кухню молча.
– Господи, дай хоть почищу... – вскричала Анюта.
– Уйди ты от меня, ради бога, – ответил Николка и прошел в комнаты, обтирая закоченевшие руки об штаны. – Ларион, дай мне по морде, – обратился он к Лариосику. – Тот заморгал глазами, потом выкатил их и сказал:
– Что ты, Николаша?
Зачем же так впадать в отчаяние? – Он робко стал шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.
– Не говоря о том, что Алеша оторвет мне голову, если, даст бог, поправится, – продолжал Николка, – но самое главное... най-турсов кольт!..
Лучше б меня убили самого, ей-богу!..
Это бог наказал меня за то, что я над Василисой издевался.
И жаль Василису, но ты понимаешь, они этим самым револьвером его и отделали.
Хотя, впрочем, его можно и без всяких револьверов обобрать, как липочку...
Такой уж человек. – Эх... Вот какая история.
Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.
Ночью из ущелья вылезли с гвоздями, топором и молотком Николка, Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо.
Сам Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди с таким расчетом, чтобы они остриями вылезли наружу.
Еще позже на веранде со свечами ходили, а затем через холодную кладовую на чердак лезли Николка, Мышлаевский и Лариосик.
На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду, сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.
Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейший интерес и тоже присоединился и лазил между балками, одобряя все действия Мышлаевского.
– Какая жалость, что вы не дали нам как-нибудь знать.
Нужно было бы Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, – говорил Николка, капая со свечи стеарином.
– Ну, брат, не очень-то, – отозвался Мышлаевский, – когда уже они были в квартире, это, друг, дело довольно дохлое.
Ты думаешь, они не стали бы защищаться?
Еще как.
Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил бы пулю в живот.
Вот и покойничек.
Так-то-с. А вот не пускать, это дело другого рода.
– Угрожали выстрелить через дверь, Виктор Викторович, – задушевно сказал Василиса.
– Никогда бы не выстрелили, – отозвался Мышлаевский, гремя молотком, – ни в коем случае.
Всю бы улицу на себя навлекли.
Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV.
Этому предшествовал такой разговор:
– Не придут же сегодня, что вы! – говорил Мышлаевский.
– Нет, нет, нет, – вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, – мы умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!..
Что вам стоит?
Ванда Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим.
Очень просим и завтра тоже.
Помилуйте, без мужчины в квартире!
– Я ни за что не засну, – подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.
– Коньячок есть у меня – согреемся, – неожиданно залихватски как-то сказал Василиса.
– Иди, Карась, – сказал Мышлаевский.
Вследствие этого Карась и нежился.
Мозги и суп с постным маслом, как и следовало ожидать, были лишь симптомами той омерзительной болезни скупости, которой Василиса заразил свою жену.
На самом деле в недрах квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде.
На столе в столовой появилась банка с маринованными грибами, телятина, вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова с колоколом.
Карась потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.
– Не полную, не полную, – кричала Ванда.
Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.
– Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, – нежно сказала Ванда.
После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком, Василиса выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступил пот.
Карась выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа.
«Если б ее откормить, она вовсе не так уж дурна», – думал он, глядя на Ванду.