Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичей и обсудил план сигнализации в квартиру Турбиных: один звонок из кухни, другой из передней.
Чуть что – наверх звонок.
И, пожалуйста, выйдет открывать Мышлаевский, это будет совсем другое дело.
Карась очень хвалил квартиру: и уютно, и хорошо меблирована, и один недостаток – холодно.
Ночью сам Василиса притащил дров и собственноручно затопил печку в гостиной.
Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумя великолепнейшими простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо.
Василиса в рубашке, в подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:
– Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?
Печка догорела, Василиса круглый, успокоившийся, сидел в креслах, вздыхал и говорил:
– Вот-с как, Федор Николаевич.
Все, что нажито упорным трудом, в один вечер перешло в карманы каких-то негодяев... путем насилия.
Вы не думайте, чтобы я отрицал революцию, о нет, я прекрасно понимаю исторические причины, вызвавшие все это.
Багровый отблеск играл на лице Василисы и застежках его подтяжек.
Карась в чудесном коньячном расслаблении начинал дремать, стараясь сохранить на лице вежливое внимание...
– Но, согласитесь сами. У нас в России, в стране, несомненно, наиболее отсталой, революция уже выродилась в пугачевщину...
Ведь что ж такое делается... Мы лишились в течение каких-либо двух лет всякой опоры в законе, минимальной защиты наших прав человека и гражданина.
Англичане говорят...
– М-ме, англичане... они, конечно, – пробормотал Карась, чувствуя, что мягкая стена начинает отделять его от Василисы.
– ...А тут, какой же «твой дом – твоя крепость», когда вы не гарантированы в собственной вашей квартире за семью замками от того, что шайка, вроде той, что была у меня сегодня, не лишит вас не только имущества, но, чего доброго, и жизни?!
– На сигнализацию и на ставни наляжем, – не очень удачно, сонным голосом ответил Карась.
– Да ведь, Федор Николаевич!
Да ведь дело, голубчик, не в одной сигнализации!
Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих.
Помилуйте, сигнализация – частный случай, а предположим, она испортится?
– Починим, – ответил счастливый Карась.
– Да ведь нельзя же всю жизнь строить на сигнализации и каких-либо там револьверах.
Не в этом дело.
Я говорю вообще, обобщая, так сказать, случай.
Дело в том, что исчезло самое главное, уважение к собственности.
А раз так, дело кончено.
Если так, мы погибли.
Я убежденный демократ по натуре и сам из народа.
Мой отец был простым десятником на железной дороге.
Все, что вы видите здесь, и все, что сегодня у меня отняли эти мошенники, все это нажито и сделано исключительно моими руками.
И, поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, во что все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно... – Откуда-то из мягкой пелены, окутывающей Карася, донесся шепот... – Самодержавие.
Да-с... Злейшая диктатура, какую можно только себе представить...
Самодержавие...
«Эк разнесло его, – думал блаженный Карась. – М-да, самодержавие – штука хитрая».
Эхе-мм... – проговорил он сквозь вату.
– Ах, ду-ду-ду-ду – хабеас корпус, ах, ду-ду-ду-ду. Ай, ду-ду... – бубнил голос через вату, – ай, ду-ду-ду, напрасно они думают, что такое положение вещей может существовать долго, ай ду-ду-ду, и восклицают многие лета.
Нет-с!
Многие лета это не продолжится, да и смешно было бы думать, что...
– Крепость Иван-город, – неожиданно перебил Василису покойный комендант в папахе,
– многая лета! – И Ардаган и Каре, – подтвердил Карась в тумане, – многая лета!
Реденький почтительный смех Василисы донесся издали.
– Многая лета!! - радостно спели голоса в Карасевой голове.
16
Многая ле-ета.
Многая лета,
Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а... вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.