– Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить.
Самый раз...
– Я на вашей мови не размовляю.
– Душат женщину, женщину душат...
– Га-а-а-а...
Га-а-а-а...
Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень, плечо к плечу, не повернуться, не шелохнуться, тащило к дверям, вертело.
Коричневые с толстыми икрами скоморохи неизвестного века неслись, приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах.
Через все проходы, в шорохе, гуле, несло полузадушенную, опьяненную углекислотой, дымом и ладаном толпу.
То и дело в гуще вспыхивали короткие болезненные крики женщин.
Карманные воры с черными кашне работали сосредоточенно, тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мяса ученые виртуозные руки.
Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.
– Господи, боже мой...
– Иисусе Христе...
Царица небесная, матушка...
– И не рад, что пошел.
Что же это делается?
– Чтоб тебя, сволочь, раздавило...
– Часы, голубчики, серебряные часы, братцы родные.
Вчера купил...
– Отлитургисали, можно сказать...
– На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?
– На божественном, тетка.
– От строго заборонють, щоб не було бильш московской мови.
– Что ж это, позвольте, как же?
Уж и на православном, родном языке говорить не разрешается?
– С корнями серьги вывернули. Пол-уха оборвали...
– Большевика держите, казаки!
Шпиен!
Большевицкий шпиен!
– Це вам не Россия, добродию.
– Ох, боже мой, с хвостами...
Глянь, в галунах, Маруся.
– Дур... но мне...
– Дурно женщине.
– Всем, матушка, дурно.
Всему народу чрезвычайно плохо.
Глаз, глаз выдушите, не напирайте.
Что вы взбесились, анафемы?!
– Геть!
В Россию!
Геть с Украины!
– Иван Иванович, тут бы полиции сейчас наряды, помните, бывало, в двунадесятые праздники...
Эх, хо, хо.
– Николая вам кровавого давай?
Мы знаем, мы все знаем, какие мысли у вас в голове находятся.
– Отстаньте от меня, ради Христа.
Я вас не трогаю. – Господи, хоть бы выход скорей...
Воздуху живого глотнуть.
– Не дойду.