Та никого!!!
Обладатель тонкого голоса рванулся вперед к фонтану, делая такие движения руками, как будто ловил скользкую большую рыбу.
Но бестолковый Щур в дубленом полушубке и треухе завертелся перед ним с воплем:
«Тримай!» – и вдруг гаркнул:
– Стой, братцы, часы срезали!
Какой-то женщине отдавили ногу, и она взвыла страшным голосом.
– Кого часы?
Где?
Врешь – не уйдешь!
Кто-то сзади обладателя тонкого голоса ухватил за пояс и придержал, в ту минуту большая, холодная ладонь разом и его нос и губы залепила тяжелой оплеухой фунта в полтора весом.
– Уп! – крикнул тонкий голос и стал бледный как смерть, и почувствовал, что голова его голая, что на ней нет шапки.
В ту же секунду его адски резнула вторая оплеуха, и кто-то взвыл в небесах:
– Вот он, ворюга, марвихер, сукин сын.
Бей его!!
– Що вы?! – взвыл тонкий голос. – Що вы меня бьете?!
Це не я! Не я!
Це большевика держать треба!
О-о! – завопил он...
– Ой, боже мой, боже мой, Маруся, бежим скорей, что же это делается?
В толпе, близ самого фонтана, завертелся и взбесился винт, и кого-то били, и кто-то выл, и народ раскидывало, и, главное, оратор пропал.
Так пропал чудесно, колдовски, что словно сквозь землю провалился.
Кого-то вынесло из винта, а впрочем, ничего подобного, оратор фальшивый был в черной шапке, а этот выскочил в папахе.
И через три минуты винт улегся сам собой, как будто его и не было, потому что нового оратора уже поднимали на край фонтана, и со всех сторон слушать его лезла, наслаиваясь на центральное ядро, толпа мало-мало не в две тысячи человек.
В белом переулке у палисадника, откуда любопытный народ уже схлынул вслед за расходящимся войском, смешливый Щур не вытерпел и с размаху сел прямо на тротуар.
– Ой, не могу, – загремел он, хватаясь за живот.
Смех полетел из него каскадами, причем рот сверкал белыми зубами, – сдохну со смеху, как собака.
Как же они его били, господи Иисусе!
– Не очень-то рассаживайтесь, Щур, – сказал спутник его, неизвестный в бобровом воротнике, как две капли воды похожий на знаменитого покойного прапорщика и председателя «Магнитного Триолета» Шполянского.
– Сейчас, сейчас, – затормошился Щур, приподнимаясь.
– Дайте, Михаил Семенович, папироску, – сказал второй спутник Щура, высокий человек в черном пальто.
Он заломил папаху на затылок, и прядь волос светлая налезла ему на брови.
Он тяжело дышал и отдувался, словно ему было жарко на морозе.
– Что?
Натерпелись? – ласково спросил неизвестный, отогнул полу пальто и, вытащив маленький золотой портсигар, предложил светлому безмундштучную немецкую папироску; тот закурил, поставив щитком руки, от огонька на спичке и, только выдохнув дым, молвил:
– Ух! Ух!
Затем все трое быстро двинулись, свернули за угол и исчезли.
В переулочек с площади быстро вышли две студенческие фигуры.
Один маленький, укладистый, аккуратный, в блестящих резиновых галошах.
Другой высокий, широкоплечий, ноги длинные циркулем и шагу чуть не в сажень.
У обоих воротники надвинуты до краев фуражек, а у высокого даже и бритый рот прикрыт кашне; не мудрено – мороз.
Обе фигуры словно по команде повернули головы, глянули на труп капитана Плешко и другой, лежащий ничком, уткнувши в сторону разметанные колени, и, ни звука не издав, прошли мимо.
Потом, когда из Рыльского студенты повернули к Житомирской улице, высокий повернулся к низкому и молвил хрипловатым тенором.
– Видал-миндал?
Видал, я тебя спрашиваю?
Маленький ничего не ответил, но дернулся так и так промычал, точно у него внезапно заболел зуб.
– Сколько жив буду, не забуду, – продолжал высокий, идя размашистым шагом, – буду помнить.
Маленький молча шел за ним.
– Спасибо, выучили.
Ну, если когда-нибудь встретится мне эта самая каналья... гетман... – Из-под кашне послышалось сипение, – я его, – высокий выпустил страшное трехэтажное ругательство и не кончил.
Вышли на Большую Житомирскую улицу, и двум преградила путь процессия, направляющаяся к Старо-Городскому участку с каланчой.