– Я... я...
Сухонькая дама – мать метнула в Николку взор черный и, как показалось ему, ненавистный и вдруг крикнула звонко, так, что отозвалось сзади Николки в стекле двери:
– Феликс убит!
Она сжала кулаки, взмахнула ими перед лицом Николки и закричала:
– Убили...
Ирина, слышишь?
Феликса убили!
У Николки в глазах помутилось от страха, и он отчаянно подумал:
«Я ж ничего не сказал... Боже мой!»
Толстая в пенсне мгновенно захлопнула за Николкой дверь.
Потом быстро, быстро подбежала к сухонькой даме, охватила ее плечи и торопливо зашептала:
– Ну, Марья Францевна, ну, голубчик, успокойтесь... – Нагнулась к Николке, спросила: – Да, может быть, это не так?..
Господи...
Вы же скажите... Неужели?..
Николка ничего на это не мог сказать... Он только отчаянно глянул вперед и опять увидал край кресла.
– Тише, Марья Францевна, тише, голубчик...
Ради бога... Услышат... Воля божья... – лепетала толстая.
Мать Най-Турса валилась навзничь и кричала:
– Четыре года!
Четыре года! Я жду, все жду... Жду! – Тут молодая из-за плеча Николки бросилась к матери и подхватила ее.
Николке нужно было бы помочь, но он неожиданно бурно и неудержимо зарыдал и не мог остановиться.
Окна завешаны шторами, в гостиной полумрак и полное молчание, в котором отвратительно пахнет лекарством...
Молчание нарушила наконец молодая – эта самая сестра.
Она повернулась от окна и подошла к Николке. Николка поднялся с кресла, все еще держа в руках фуражку, с которой не мог разделаться в этих ужасных обстоятельствах.
Сестра поправила машинально завиток черных волос, дернула ртом и спросила:
– Как же он умер?
– Он умер, – ответил Николка самым своим лучшим голосом, – он умер, знаете ли, как герой...
Настоящий герой...
Всех юнкеров вовремя прогнал, в самый последний момент, а сам, – Николка, рассказывая, плакал, – а сам их прикрыл огнем.
И меня чуть-чуть не убили вместе с ним.
Мы попали под пулеметный огонь, – Николка и плакал и рассказывал в одно время, – мы... только двое остались, и он меня гнал и ругал и стрелял из пулемета...
Со всех сторон наехала конница, потому что нас посадили в западню.
Положительно, со всех сторон.
– А вдруг его только ранили?
– Нет, – твердо ответил Николка и грязным платком стал вытирать глаза и нос и рот, – нет, его убили.
Я сам его ощупывал.
В голову попала пуля и в грудь.
Еще больше потемнело, из соседней комнаты не доносилось ни звука, потому что Мария Францевна умолкла, а в гостиной, тесно сойдясь, шептались трое: сестра Ная – Ирина, та толстая в пенсне – хозяйка квартиры Лидия Павловна, как узнал Николка, и сам Николка.
– У меня с собой денег нет, – шептал Николка, – если нужно, я сейчас сбегаю за деньгами, и тогда поедем.
– Я денег дам сейчас, – гудела Лидия Павловна, – деньги-то это пустяки, только вы, ради бога, Добейтесь там.
Ирина, ей ни слова не говори, где и что...
Я прямо и не знаю, что и делать...
– Я с ним поеду, – шептала Ирина, – и мы добьемся.
Вы скажете, что он лежит в казармах и что нужно разрешение, чтобы его видеть.
– Ну, ну... Это хорошо... хорошо...
Толстая – тотчас засеменила в соседнюю комнату, и оттуда послышался ее голос, шепчущий, убеждающий:
– Мария Францевна, ну, лежите, ради Христа...
Они сейчас поедут и все узнают.
Это юнкер сообщил, что он в казармах лежит.
– На нарах?.. – спросил звонкий и, как показалось опять Николке, ненавистный голос.