– Сомлеете, барышня, – подтвердил сторож. – Здесь, – добавил он, – можно подождать.
Николка отвел его в сторону, дал ему еще две бумажки и попросил его посадить барышню на чистый табурет.
Сторож, пыхтя горящей махоркой, вынес табурет откуда-то, где стояли зеленая лампа и скелеты.
– Вы не медик, панычу?
Медики, те привыкают сразу, – и, открыв большую дверь, щелкнул выключателем, Шар загорелся вверху под стеклянным потолком.
Из комнаты шел тяжкий запах.
Цинковые столы белели рядами.
Они были пусты, и где-то со стуком падала вода в раковину.
Под ногами гулко звенел каменный пол.
Николка, страдая от запаха, оставшегося здесь, должно быть, навеки, шел, стараясь не думать.
Они со сторожем вышли через противоположные двери в совсем темный коридор, где сторож зажег маленькую лампу, затем прошли немного дальше.
Сторож отодвинул тяжелый засов, открыл чугунную дверь и опять щелкнул.
Холодом обдало Николку.
Громадные цилиндры стояли в углах черного помещения и доверху, так, что выпирало из них, были полны кусками и обрезками человеческого мяса, лоскутами кожи, пальцами, кусками раздробленных костей.
Николка отвернулся, глотая слюну, а сторож сказал ему:
– Понюхайте, панычу.
Николка закрыл глаза, жадно втянул в нос нестерпимую резь – запах нашатыря из склянки.
Как в полусне, Николка, сощурив глаз, видел вспыхнувший огонек в трубке Федора и слышал сладостный дух горящей махорки.
Федор возился долго с замком у сетки лифта, открыл его, и они с Николкой стали на платформу.
Федор дернул ручку, и платформа пошла вниз, скрипя.
Снизу тянуло ледяным холодом.
Платформа стала.
Вошли в огромную кладовую.
Николка мутно видел то, чего он никогда не видел.
Как дрова в штабелях, одни на других, лежали голые, источающие несносный, душащий человека, несмотря на нашатырь, смрад человеческого тела.
Ноги, закоченевшие или расслабленные, торчали ступнями.
Женские головы лежали со взбившимися и разметанными волосами, а груди их были мятыми, жеваными, в синяках.
– Ну, теперь будем ворочать их, а вы глядите, – сказал сторож, наклоняясь.
Он ухватил за ногу труп женщины, и она, скользкая, со стуком сползла, как по маслу, на пол.
Николке она показалась страшно красивой, как ведьма, и липкой.
Глаза ее были раскрыты и глядели прямо на Федора Николка с трудом отвел глаза от шрама, опоясывающего ее, как красной лентой, и глядел в стороны.
Его мутило, и голова кружилась при мысли, что нужно будет разворачивать всю эту многослитную груду слипшихся тел.
– Не надо.
Стойте, – слабо сказал он Федору и сунул склянку в карман, – вон он.
Нашел.
Он сверху.
Вон, вон.
Федор тотчас двинулся, балансируя, чтобы не поскользнуться на полу, ухватил Най-Турса за голову и сильно дернул.
На животе у Ная ничком лежала плоская, широкобедрая женщина, и в волосах у нее тускло, как обломок стекла, светился в затылке дешевенький, забытый гребень.
Федор ловко, попутно выдернул его, бросил в карман фартука и перехватил Ная под мышки.
Голова того, вылезая со штабеля, размоталась, свисла, и острый, небритый подбородок задрался кверху, одна рука соскользнула.
Федор не швырнул Ная, как швырнул женщину, а бережно, под мышки, сгибая уже расслабленное тело, повернул его так, что ноги Ная загребли по полу, к Николке лицом, и сказал:
– Вы смотрите – он?
Чтобы не было ошибки...
Николка глянул Наю прямо в глаза, открытые, стеклянные глаза Ная отозвались бессмысленно.
Левая щека у него была тронута чуть заметной зеленью, а по груди, животу расплылись и застыли темные широкие пятна, вероятно, крови.
– Он, – сказал Николка.
Федор так же под мышки втащил Ная на платформу лифта и опустил его к ногам Николки.
Мертвый раскинул руки и опять задрал подбородок.
Федор взошел сам, тронул ручку, и платформа ушла вверх.