В апреле восемнадцатого, на пасхе, в цирке весело гудели матовые электрические шары и было черно до купола народом.
Тальберг стоял на арене веселой, боевой колонной и вел счет рук – шароварам крышка, будет Украина, но Украина «гетьманская», – выбирали «гетьмана всея Украины».
– Мы отгорожены от кровавой московской оперетки, – говорил Тальберг и блестел в странной, гетманской форме дома, на фоне милых, старых обоев.
Давились презрительно часы: тонк-танк, и вылилась вода из сосуда.
Николке и Алексею не о чем было говорить с Тальбергом.
Да и говорить было бы очень трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике и, в особенности, в тех случаях, когда Николка совершенно бестактно начинал:
«А как же ты, Сережа, говорил в марте...»
У Тальберга тотчас показывались верхние, редко расставленные, но крупные и белые зубы, в глазах появлялись желтенькие искорки, и Тальберг начинал волноваться.
Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой.
Да, оперетка...
Елена знала, что значит это слово на припухших прибалтийских устах.
Но теперь оперетка грозила плохим, и уже не шароварам, не московским, не Ивану Ивановичу какому-нибудь, а грозила она самому Сергею Ивановичу Тальбергу.
У каждого человека есть своя звезда, и недаром в средние века придворные астрологи составляли гороскопы, предсказывали будущее.
О, как мудры были они!
Так вот, у Тальберга, Сергея Ивановича, была неподходящая, неудачливая звезда.
Тальбергу было бы хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, но события в это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливые зигзаги, и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет.
Он не угадал.
Далеко еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести, от Города, на путях, освещенных белым светом, – салон-вагон.
В вагоне, как зерно в стручке, болтался бритый человек, диктуя своим писарям и адъютантам.
Горе Тальбергу, если этот человек придет в Город, а он может прийти! Горе.
Номер газеты «Вести» всем известен, имя капитана Тальберга, выбиравшего гетмана, также.
В газете статья, принадлежащая перу Сергея Ивановича, а в статье слова:
«Петлюра – авантюрист, грозящий своею опереткой гибелью краю...»
– Тебя, Елена, ты сама понимаешь, я взять не могу на скитанья и неизвестность.
Не правда ли?
Ни звука не ответила Елена, потому что была горда.
– Я думаю, что мне беспрепятственно удастся пробраться через Румынию в Крым и на Дон.
Фон Буссов обещал мне содействие.
Меня ценят.
Немецкая оккупация превратилась в оперетку.
Немцы уже уходят. (Шепот.) Петлюра, по моим расчетам, тоже скоро рухнет.
Настоящая сила идет с Дона.
И ты знаешь, мне ведь даже нельзя не быть там, когда формируется армия права и порядка.
Не быть – значит погубить карьеру, ведь ты знаешь, что Деникин был начальником моей дивизии.
Я уверен, что не пройдет и трех месяцев, ну самое позднее – в мае, мы придем в Город.
Ты ничего не бойся.
Тебя ни в коем случае не тронут, ну, а в крайности, у тебя же есть паспорт на девичью фамилию.
Я попрошу Алексея, чтобы тебя не дали в обиду.
Елена очнулась.
– Постой, – сказала она, – ведь нужно братьев сейчас предупредить о том, что немцы нас предают?
Тальберг густо покраснел.
– Конечно, конечно, я обязательно...
Впрочем, ты им сама скажи.
Хотя ведь это дело меняет мало.
Странное чувство мелькнуло у Елены, но предаваться размышлению было некогда: Тальберг уже целовал жену, и было мгновение, когда его двухэтажные глаза пронизало только одно – нежность.
Елена не выдержала и всплакнула, но тихо, тихо, – женщина она была сильная, недаром дочь Анны Владимировны.
Потом произошло прощание с братьями в гостиной.
В бронзовой лампе вспыхнул розовый свет и залил весь угол.
Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:
Я за сестру тебя молю, Сжалься, о, сжалься ты над ней!